Лекарь Фамильяров. Том 10 - Александр Лиманский

— Ксюх, я…

— Что «я»⁈ От тебя несёт, как… как… — она задохнулась, подбирая, и не подобрала.

— Отставить, — сказал я. — Он уже отчитан. По полной программе. И вообще, он у нас герой. Обезвредил «Эволюционариум» на пару дней, там теперь воняет так, что глаза режет.

Ксюша осеклась. Посмотрела на Саню по-новому, гнев в её глазах произвёл сложную химическую реакцию и выпал в осадок чем-то средним между «горжусь» и «убью позже».

— Правда, что ли? — спросила она уже другим тоном.

— Эвакуация в полном составе, — подтвердил я. — Включая руководство.

— Смекалисто, — оценил Денисов от стойки, поверх лицензионной папки. — Грубо, рискованно, без согласования… но смекалисто. Разделение вентиляционных систем проверил сам?

— Сам! — гордо сказал Саня. — Утром ещё приметил, у них блок отдельный, новый…

— Молодец, — Денисов кивнул. — Разведка объекта прежде акции. Растёшь.

С жёрдочки грянуло торжественное хлопанье крыльев. Феликс выпрямился во весь свой комендантский рост и объявил, поставленным голосом, на всю приёмную:

— За проявленную инициативу, разведку объекта и успешную газовую атаку на логово капитала товарищу Александру объявляется коммунистическая премия! Устная благодарность в приказе! С занесением в личное дело пролетариата!

— А премия это сколько? — не удержался Саня.

— Премия устная, — отрезал Феликс. — В этом её нравственная сила.

Общий выдох, смех, разрядка, Ксюша погнала героя отмываться, выдав ему чистый халат, хозяйственное мыло и указания тереть в три захода. Из-за двери ещё долго доносилось фырканье и обиженное «да отмылся я уже», на что Ксюша, не отрываясь от записи, ровным голосом отвечала «четвёртый заход», и Саня подчинялся, дисциплина в этой паре была поставлена давно. День, начавшийся с проверки отказом олигарха, заканчивался запахом победы, и запах, честно говоря, ещё долго держался.

А я, пока команда шумела, взял фонендоскоп, смотровые перчатки и ушёл за фальшстену.

Там было тихо. Кварцевый купол стоял приоткрытым, ночник грел вполнакала, и навстречу мне из тёплого угла поднялся Вэллор.

Дракон вырос. Ещё месяц назад он был размером с крупную кошку, теперь это был зверь чуть больше серднего треьера. Ладный, гибкий, с чешуёй, отливающей глубоким градиентом от углей к золоту.

Он потянулся, встряхнулся по-собачьи и немедленно занялся мной, обошёл кругом, обнюхал ботинки, встал передними лапами мне на колено, и стоило мне достать фонендоскоп, как инструмент был опознан, взят на прицел и попробован на зуб.

— Это казённое имущество, — сказал я, выкручивая оливы из драконьей пасти. — Имущество не грызём. Грызём вот это.

Пока я раскладывал инструменты, Вэллор успел закончить свои дела, ткнулся лбом мне в ладонь, у него это движение заменяло сразу приветствие, благодарность и требование внимания, он уселся напротив, следя за мембраной фонендоскопа так, как другие звери следят за фонариком. Тёплая блестящая штука в его глазах явно проходила по разряду младших родственников.

Резиновое кольцо было принято благосклонно и захрушено. Я вёл осмотр по полному протоколу, какой положен растущему зверю неизвестной науке породы, протокол этот писал для Вэллора сам, по крупицам, за неимением учебника.

Вес, четыре двести, плюс шестьсот граммов за месяц, кривая роста держалась ровной. Зубы, сорок два, все на месте, прикус хищный, состояние образцовое, что подтверждалось судьбой резинового кольца.

Зачатки крыльев под лопатками окрепли, перепонка между пальцами передних лап уплотнилась, глаза чистые, реакция зрачка штатная. Дыхание я слушал долго, в четырёх точках, ровное, глубокое, с тем лёгким внутренним гулом, которого нет ни у одного зверя в моей практике и который я про себя называл тягой.

По всем строчкам моего самодельного протокола пациент был здоров.

Кроме одной.

По привычке, на автомате, я потянулся к нему и каналом. И упёрся.

Стена. Без единой щели, та самая, к которой я так и не привык за все эти месяцы. Любой зверь этого города, от свинки до грифона, звучал для меня, кто словом, кто цветом, кто простым тёплым фоном. Вэллор для меня никак не звучал. Тишина за этой стеной жила, дышала, смотрела на меня внимательными глазами, но дверь в ней открывалась одному человеку на свете, и человек этот носил фамилию Горай.

Ладно. Работаем руками, руки пока никто не отменял.

Руки и нашли.

На брюхе, ближе к задним лапам, под пальцами прошла неровность. Я повернул зверя к свету, Вэллор снисходительно перевернулся, подставив живот, для него это была игра.

Три пятна. Матовые, размером с ноготь, чешуйки в них потеряли свой всегдашний глубинный отблеск, будто их протёрли изнутри школьным ластиком. Я приложил тыльную сторону пальцев.

Холоднее. Ненамного, на градус, на полтора, но у зверя, который с рождения работал маленькой печкой, который грел гипсокартон так, что тепло чувствовалось в стационаре, локального холода не бывает. Ни в каком варианте нормы.

У эфирного зверя-печки холодное пятно это симптом. Вопрос только, чего.

Без паники, Покровский. Сначала анализы, потом выводы. Голова уже разворачивала много версий, от безобидных к дрянным. Может быть, линька, у растущего зверя чешуя обновляется, и пятна просто идут на смену.

Может быть, местный дефицит, зверь растёт быстро, организм не поспевает с ресурсами. А может быть то, чего я не знаю, потому что про этот вид не написано ещё ни одного учебника, и вот эта версия нравилась мне меньше всего.

Вэллор смотрел на меня, довольный, тёплый, любопытный, и пытался дотянуться зубами до дужки моих перчаток. Он себя больным не считал. Молодые пациенты вообще редко считают себя больными, в этом их сила и в этом же главная беда их врачей.

Была ещё одна мысль, которую я додумал до конца, глядя в глаза за глухой стеной. Если эфирограф завтра покажет дрянь, придётся звать Артура. Без его канала я у этой стены глухой врач, а при молчащем пациенте это худшая пара из возможных.

Я аккуратно взял соскоб с двух пятен, по краю, зверь даже не дёрнулся. Кровь из хвостовой вены далась труднее, тут Вэллор высказал мне всё своей мимикой, богатой, как у обиженного кота.

Пробирки я подписал, убрал в холодильник. Саня с утра будет анализы в лабораторию относить и этот прихватит. Я внес в тетрадь наблюдений дату, схему расположения пятен и их размеры, до миллиметра. Через неделю перемерю. Динамика скажет больше любого разового замера, это правило никогда меня не подводило.

У фальшстены, на своём посту, лежал Пуховик и приподняв голову следил за