Лекарь Фамильяров. Том 10 - Александр Лиманский

— Слушай приказ, — сказал я ему тихо. — За маленьким смотреть особо. Любая мелочь, вялость, аппетит, как спит, как дышит, всё замечать. Понял меня?

Барс поднялся, сел и посмотрел мне в глаза долгим серьёзным взглядом.

«…глаз не спущу… печка под охраной… иди спокойно…»

Спокойно у меня в тот вечер уже не получалось, но об этом караулу знать было не обязательно.

Вечер добивал день бумагами.

Приём закончился, тамбур почти проветрился, отмытый в три захода Саня сиял. И тут из-за стойки поднялся Денисов, с лицом врача, весь день откладывавшего плохую новость на конец смены.

— Михаил Алексеевич. У нас дыра.

— Где?

— В лицензионном пакете, — он развернул ко мне папку с закладками. — Смотрите. Для пакета нужны сертификаты соответствия и технические паспорта на всё медицинское оборудование. Причём на каждую единицу отдельно, с привязкой по серийному номеру. Я сегодня свёл реестр. С новой техникой порядок, эфирограф, стерилизатор, всё подшито. А вот наш аукционный конфискат, всё, что я брал на торгах для операционной… Лоты выдавали «как есть», документацию нам отгрузили одним пулом, коробками, там формуляры и паспорта вперемешку, половина на юрлица, которых уже нет, часть вообще на языке производителя. Под стройку разбирать было некогда, я расписался за коробки и отложил. Виноват, дотянул. Без комплекта на каждую единицу инспектор вправе завернуть весь пакет, не открывая. Одной строкой в акте.

Комарова завернёт с удовольствием, добавлять это вслух Денисов не стал, и правильно, все и так услышали.

— Что по списку? — спросил я.

— Одиннадцать позиций операционного конфиската, — Денисов провёл пальцем по реестру. — Из критичного, автоклав, наркозный блок и бестеневая лампа. Серийные номера я сегодня переписал с корпусов, все до одного, вот столбец. Осталось найти в коробках бумагу под каждый номер и сшить комплект.

— Аппараты честные, я их сам смотрел на торгах, — сказал я. — Железо лучше иных новых.

— Инспектору нужно не железо, инспектору нужен паспорт к железу, — вздохнул Денисов.

— Коробки целы? — спросил я. — С аукциона которые.

— Целы, — Ксюша встрепенулась. — Они же все тут, я их сама при стройке из подсобки в приёмную перетаскивала, чтобы строителям не мешали. Вон, вдоль стены стоят, восемь штук. Только там теперь всё вперемешку, аукционные к аукционным не лежат, я тогда паковала по принципу «что в руки влезло», времени не было…

Мы посмотрели на коробки. Коробки стояли вдоль стены пыльным бастионом и всем своим видом обещали ночь увлекательной археологии.

— Я сегодня останусь, — решительно сказала Ксюша. — Переберу все до одной. Заодно приведу архив в порядок, у меня до него полгода руки не доходили. Если паспорта есть, я их найду. У меня система.

— Одна, на ночь? — нахмурился Саня. — Давай я тоже…

— От тебя пахнет, — отрезала Ксюша, и это был аргумент, против которого бессильна любая рыцарственность. — И ты сегодня уже нагеройствовался на квартал вперёд. Иди домой, корми Пухлежуя.

Я прикинул. Клиника, замок, решётки на окнах стационара, Феликс на посту, Пуховик у фальшстены. Позвонить она успеет всегда, до дома тут Ксюше пятнадцать минут. Работа сидячая, бумажная, самая мирная работа на свете.

— Оставайся, — сказал я. — Только без ночных подвигов, найдёшь до полуночи, хорошо, нет, значит, продолжим завтра. Чайник, бутерброды в холодильнике, такси за мой счёт, если засидишься.

— Есть без подвигов, — Ксюша уже стягивала резинкой волосы, у неё это движение всегда означало переход в боевой режим.

Расходились как обычно. Денисов сдал папку под опись. Саня топтался у двери дольше всех.

— Ты это… позвони, как закончишь. Или напиши. Или я сам позвоню, часа в два, проверю…

— Иди уже, герой химвойск, — Ксюша, не оборачиваясь, махнула на него накладной. — В два часа я буду спать дома. Всё, всё, идите, вы мне пыль столбите.

Саня трижды напомнил ей про запертую дверь, получил в ответ закаченные глаза и был выдворен. Я уходил последним.

На пороге я оглянулся. Ксюша уже сидела на полу у первой коробки, по-турецки, деловито сдувая пыль с верхней тетради, свет над стойкой горел жёлтым островом посреди притушенного зала. Сигнализацию на пульт она ставить не будет, датчики движения в зале, а она собирается ходить тут полночи, это мы обговорили. Замок за мной щёлкнул дважды, её рукой.

* * *

Коробка номер три оказалась золотой жилой.

Ксюша поняла это на первой же папке, казённой, с тиснёным штампом торгов, «ЛОТ 44. СОПРОВОДИТЕЛЬНАЯ ДОКУМЕНТАЦИЯ». Внутри лежали они, формуляры и паспорта, с печатями, с вклеенными схемами, и на первом же формуляре серийный номер сошёлся со столбцом Денисова до последней цифры. Система заработала. Папка, столбец, галочка, следующая.

Она разложила на столе три стопки, подписала стикерами. «Есть паспорт». «Нет паспорта». «Непонятно что».

Третья стопка росла быстрее всех, конфискат тащил за собой бумажные хвосты чужих разорившихся клиник, среди формуляров попадались чей-то график смен с фамилиями, поздравительная открытка «С юбилеем, Аркадий Семёнович!» и инструкция на немецком, к которой не находилось аппарата.

Чужая жизнь, разобранная по лотам, шуршала под пальцами, и Ксюша ловила себя на том, что обращается с этими бумагами бережнее, чем требует дело.

В коробке номер четыре, между аукционными листами, затесались и свои бумаги, стройка перемешала всё честно. И среди них нашёлся листок.

Обычный тетрадный, в клеточку, сложенный вчетверо, и на нём рукой Михаила Алексеевича, ровным врачебным почерком, был выведен прайс. Самый первый, времён голого помещения, Ксюша таких цен уже не застала. «Приём — 500 ₽ Сложный случай — договоримся. Совсем сложный — приходите так».

Она посмотрела на листок долго, потом разгладила его ладонью и приколола на пробковую доску за стойкой, поверх графика прививок. Пусть висит. Тут ему место.

К одиннадцати она сделала перерыв, размяла спину и прошлась по стационару с ночным обходом. Долила воды, проверила капельницу у кролика, которого снова оставили в клинике. Кролик спал, свесив ухо через край лотка, и ухо пришлось бережно вернуть на место.

Подсыпала корма тем, кому по листу назначений полагался поздний ужин, лист она знала наизусть, но всё равно сверилась, порядок есть порядок. Стационар дышал ровно, сонно, в полутьме поблёскивали чьи-то глаза и снова закрывались, у дальней фальшстены белел в темноте бок Пуховика, и от этого белого пятна в ночной клинике было спокойно, как от включенного маяка.

На стеллаже у входа, на своём ночном посту,