Лекарь Фамильяров. Том 10 - Александр Лиманский

— Ты как меня вообще нашёл? — спросил он, отдышавшись.

— По следу, — сказал я. — Ты след оставляешь, как танковая колонна. Докладывай. И с начала.

Саня доложил, отплёвываясь и размазывая по лицу то, о чём мне не хотелось думать в подробностях.

Задумка, если снять с неё запах, оказалась не самой безнадёжной. Утром, на заброске, пока халатики пели ему про потенциал Пухлежуя, Саня от скуки смотрел по сторонам, и смотрел, надо признать, в правильные стороны.

Он заметил, что вентиляция у конкурентов новая, своя, отдельный наружный блок во дворе, смонтированный при ремонте. А сегодня, удрав с приёма, он первым делом заглянул в кафе, задал Марине два невинных вопроса про вытяжку и убедился, что у Марины короб старый, общедомовой. По которому и уходил Паскаль — его оставили.

Две системы не связаны. Значит, рассудил диверсант, если зарядить их свежую приточку тухлятиной, вонь пойдёт к мажорам в залы, а жильцов наверху и кафе не заденет вовсе.

— Я проверил, Миха! Честно проверил! Я же не совсем, я же понимаю, там люди живут…

— Дальше.

Дальше было проще. Пакет тухлых яиц, две недели зревших у него в гараже ещё с каких-то прошлых, не задавайте вопросов, планов.

— С каких это прошлых планов у тебя в гараже зреет боезапас?

— Ну… были мысли, — уклончиво сказал Саня. — Когда они только открылись, я сразу вспомнил про яйца. Я же не знал, что вы дипломатию разведёте. Я готовился.

— Гараж проветри, — сказал я. Про то, что думают соседи по гаражному кооперативу о человеке, у которого две недели пахнет серой, я спрашивать не стал. Решётка воздухозабора на удобной высоте. И фирменное санино «чтобы наверняка», ему показалось мало положить пакет у решётки, он полез заталкивать его поглубже, к самому вентилятору, застрял плечами, дёрнулся, и пакет протёк. На него.

— Он лопнул, Миха, — сказал Саня с горечью, преданный собственным оружием. — Прямо в руках у меня.

Я смотрел на него, на трубу, на пакет, доживающий свой век внутри, и внутри меня боролись два начала. Главврач требовал продолжения воспитательной работы, с занесением и оргвыводами.

А старый мужик, который за две жизни навидался диверсий похуже, признавал, что разведку парень провёл грамотно, цели выбрал верно и прежде подвига подумал про жильцов.

— Логика пригодная, — вынес я вердикт. — Исполнение позорное. Раз уж пришли… давай сюда твой пакет. Что там от него осталось.

Остатки боезапаса мы отправили по назначению без всякого героизма, с расстояния вытянутой руки, в ту же уличную решётку, и приточка утянула их внутрь с готовностью, будто ждала весь день. Свежий монтаж работал отлично, тяга была зверская, Алишер бы оценил.

— Чего вот так сразу сделать не мог? — спросил я, отряхивая ладони.

— Да я поглубже хотел, чтобы наверняка!

— Наверняка у тебя получилось, — согласился я, принюхавшись к нему с профессиональным интересом. — Пошли. Через кафе, и молча.

В подсобке Марина обернулась на нас от плиты, повела носом, и половник в её руке поднялся сам, инстинктивно, на уровень обороны.

— Это шо такое было?

— Санитарная обработка, — сказал я. — Мы уже уходим.

В зале Олеся перехватила нас у стойки. Оглядела меня, целого, потом Саню, и вопрос «где был?» она успела задать только наполовину, потому что на второй половине разглядела диверсанта в деталях.

— Где… — начала она.

— Не спрашивай, — сказал я.

Олеся посмотрела ещё раз. На паутину на ухе. На разводы всех оттенков беды. Втянула носом воздух, о чём немедленно пожалела. И засмеялась, в голос, до слёз, держась за стойку.

Саня набычился, одёрнул на себе то, что осталось от куртки, и прошествовал к выходу мимо смеющейся Олеси походкой ветерана, которому штатские никогда не поймут цену победы.

У самой двери Олеся, всё ещё вытирая глаза, догнала его и сунула в руку бумажный пакет с пирожком, герою на дорожку.

‐ Ты только ешь на улице, ладно? — уточнила она.

Саня пакет принял.

На улице мы остановились у дверей своего пет-пункта, и вот тут началось кино.

Двери «Эволюционариума» распахнулись, и из них повалила публика. Богатая, нарядная, недавно томная публика покидала мир завтрашней эволюции в темпе пожарного расчёта.

Дамы прижимали к лицам платки, мужчины тащили переноски, кто-то кашлял, кто-то на ходу требовал вернуть предоплату, и халатики метались в этом потоке, растопырив руки и теряя по дороге улыбки.

Мелькнула в потоке и утренняя дама с кремовой левреткой, которая неслась у неё под мышкой, задрав нос в золотой бахилке к небу, подальше от уровня запахов. Халатик у дверей уже прилаживал табличку, издалека читалось только крупное «ТЕХНИЧЕСКИЙ». Приточка честно раздавала по залам всё, что получила, и, судя по скорости эвакуации, раздавала от души.

Последними, как положено капитанам, выскочили хозяева.

Флаберович и Якубс вылетели на крыльцо, хватанули чистого воздуха и синхронно, посмотрели через улицу.

А через улицу, на собственном крыльце, стояли мы с Саней. Стояли спокойно, руки в карманах, и с неподдельным интересом наблюдали за эвакуацией.

Якубс открыл рот. Флаберович положил ему руку на плечо, и рот закрылся. Доказательств у них не было, камер во дворе не стояло, утренняя рекогносцировка Сани это подтверждала, а без доказательств кричать через улицу означало веселить собственных клиентов.

Я вежливо кивнул соседям и открыл дверь своей клиники.

Итог дня я подводил уже внутри.

Пару дней, пока они найдут источник в свежих коробах, разберут, отмоют и проветрят свой золочёный зал, к ним не сунется никто, у этой публики обоняние нежное. Пара дней передышки для зверей этого города, выигранная пакетом яиц и дурной головой.

Но счёт открыт, и открыт в обе стороны, они видели нас на крыльце и сложат два и два быстрее своих юристов. Заявить на нас им нечего, состава нет, свидетелей нет, а жаловаться участковому на запах в собственной вентиляции значит приглашать санэпидемстанцию к себе в гости, чего они захотят в последнюю очередь.

Ответ прилетит не по закону. Ответ прилетит, как бы сказала Любовь Степановна «по-ихнему», и когда прилетит, лучше бы нам стоять к нему лицом.

В приёмной Саню ждал трибунал.

Ксюша вылетела из-за стойки, не дожидаясь, пока за нами закроется дверь, и пошла на него грудью, с тем самым выражением, от которого у Сани всегда отказывали ноги.

— Ты! Ты куда