Лекарь Фамильяров. Том 10 - Александр Лиманский

каких городах он видел вывеску «Здорового Ядра», когда мотался курьером. Олеся смотрела на меня. Ксюша уже считала, я видел по её остановившимся глазам, и очень хотел бы, чтобы она этого не делала.

Первым голос вернулся к коменданту. Феликс грохнул крыльями, как аплодисментами:

— Подлинное лицо капитала! Выжать все соки из животного пролетариата, разогнать Ядра до истощения и сбежать с награбленным! Требую внести в протокол!

Протокол вести было некому, но возражать никто не стал.

И в эту паузу из стационара пришлёпал Пухлежуй.

Он честно проспал всю разведсводку, но общий сбор и громкие голоса разбудили в нём главный инстинкт его жизни. В зубах он тащил свою пустую миску. Миску он обстоятельно поставил на пол возле Сани, сел рядом и обвёл собрание ясным, полным надежды взглядом.

«…все собрались… это ужин?.. я готов…»

— Не ужин, — сказал я.

Пухлежуй вздохнул, лёг мордой на миску и остался при своих. На всякий случай. Вдруг под шумок.

— Во, боец, — не выдержал Саня. — Страна в опасности, а он с миской.

— Устойчивая психика, — сказал я. — Нам всем есть чему поучиться.

Тишина вернулась.

— Что теперь делать? — спросил Саня. Растерянно, без всегдашнего своего напора.

Саня вдруг замер, и по его лицу прошло понимание, догонявшее его все время.

— Стоп. Мне же вчера… — он посмотрел на Пухлежуя, разлёгшегося при миске. — Мне же этому батону вчера третий уровень сулили. Полчаса пели, потенциал, перспективы… Это они и его бы? В капсулу? На конвейер?

— За девятьсот тысяч, — сказал я. — С гарантией результата.

Саня посмотрел на своего зверя долгим взглядом и молча положил ладонь ему на загривок. Пухлежуй немедленно лизнул его в запястье, у него на любое движение был готов один ответ.

Ксюша сидела очень прямо, глядя в столешницу, и я видел, как у неё шевелятся губы. Она считала. Она умножала в уме одну клинику на пятнадцать, пятнадцать на три недели, и с каждым разом этого умножения лицо её теряло цвет. Потом она закрыла лицо руками.

— Сколько же их… Сколько зверей они сломают… Это же по всей стране… это в каждом городе сейчас кто-то ведёт своего… своего Персика или своего Пухлежуя… и им там улыбаются…

Олеся молча обняла её за плечи. Ксюша беззвучно плакала, осознавая масштаб.

А я стоял перед собственным экзаменом, из тех, что сдают за минуту и без пересдач.

Одну клинику напротив я бы обыграл. Уже обыгрывал, весь мой план работал, Штерн копала, бумага у Комаровой жглась, жалоба Сани лежала под входящим номером, капкан их я вскрыл и обезвредил. Партию на тридцати метрах улицы я вёл и довёл бы, изящно, чужими руками, по всем правилам жанра.

Но пятнадцать городов за три недели не обыгрываются из приёмной в сорок квадратов.

Я перебрал свой арсенал, по-аптекарски. Штерн. Золотой калибр, только бьёт он на дальность одного города, её слово весит в Петербурге и тает за кольцевой.

Комарова. Районный инспектор, вся её власть кончается на границе района, а дальше сидят пятнадцать таких же Комаровых, и половина, будем честны, уже прикормлена.

Жалоба Сани. Тридцать дней на ответ по регламенту, а у нас на всё двадцать один.

Пресса. Она у них своя, я видел логотипы на машинах у их крыльца. Они все куплены.

Тут нужен был другой калибр, и я знал ровно одно место в этом городе, где такой калибр находился.

Фамилия у калибра была короткая.

За Гольдманом стоял должок без срока давности. Срок пришёл.

Часы над стойкой показывали без четверти одиннадцать. Для звонков людям такого калибра время было неприличное, по всем этикетам этого мира. Этикеты подождут, у них впереди вечность, а у зверей в пятнадцати городах впереди было три недели.

Я достал телефон и отошёл к окну. Гудки шли долго, четыре, пять, я уже считал шестой, когда трубка ожила.

— Михаил Алексеевич. Рад слышать. Но я сейчас в отъезде.

— Дело не терпит отлагательств. Срочно.

— Смогу принять завтра с утра, сегодня никак. Извините.

— Я готов лететь к вам прямо сейчас, куда скажете.

В трубке рассмеялись, легко, по-гольдмановски:

— Я не в стране, Михаил… — и смех оборвался.

Пауза. Я слышал её всю, длинную, с фоновым гулом чужого далёкого зала. Человек на том конце пересчитывал вводные. Гордый Покровский, который ни о чем не просил, звонит сам, ночью, и готов лететь. Такие данные Гольдман обрабатывал быстрее любой машины.

— У меня самолёт в Россию, — сказал он другим голосом. — Утром буду. Завтра в восемь ноль-ноль жду у себя.

Отбой.

Я убрал телефон и повернулся к своим.

— У нас есть выход.

— Куда вы звонили? — шёпотом спросил Саня.

— Тому, кто может дотянуться до пятнадцати городов, — сказал я. — Гольдману. Завтра в восемь утра узнаем, дотянется ли.

Ксюша вытерла глаза ладонями, размазав, и кивнула. Саня выдохнул так, будто всё это время не дышал. Олеся смотрела на меня, и в её взгляде вопросов было много, но задавать их при всех она не стала.

— А если он откажет? — тихо спросила Ксюша.

— Тогда буду искать другой калибр, — сказал я. — Но он не откажет. За ним долг, а долги такие люди платят аккуратнее налогов. Это вопрос не денег, больше репутации, единственной валюты, которую они не разменивают.

Феликс приосанился и подвёл черту, как умел только он:

— Когда пролетариату грозит физическое уничтожение, он умеет договариваться даже с олигархией! Временный тактический союз! История такое прощает!

Под эту резолюцию Паскаль, ветеран невидимого фронта, с достоинством придвинул к себе плошку и захрустел диетическим кормом. Хрустел он громко, показательно, всем своим видом сообщая, что настоящий разведчик ест что дают, и пусть это будет на совести командования.

Феликс покосился на этот демонстративный хруст, прошёлся по жёрдочке туда и обратно и вынес постановление:

— За образцовое выполнение боевой задачи объявляю товарищу хамелеону благодарность.

— В граммах объявите, — не отрываясь от плошки, отозвался товарищ хамелеон.

Он заслужил. Мы все понимали, что его торт ждал своего часа.

Олеся перед уходом задержалась у стойки и легонько щёлкнула ветерана разведки по спинке, с уважением.

— Огурец за мной, боец.

— Да-да, запишите за собой, — милостиво разрешил Паскаль, не отрываясь от плошки. — И зелень. Разведка помнит всё.

Расходились молча, каждый уносил свою часть общей тяжести.

Саня вызвался проводить Ксюшу,