Император Пограничья 29 - Евгений И. Астахов

Матвей, поднимаясь навстречу, привычно оглядел вошедшего сверху донизу, как оглядывал всякого, кто переступал его порог, и с удивлением обнаружил, что глазу не за что зацепиться.

Хлудов, полжизни проведший среди чужих людей и умевший по одному поклону отличить приказчика от хозяйского сына, поймал себя на том, что через минуту разговора не сможет описать это лицо даже приблизительно, и списал это на усталость. Спал он в последние ночи плохо.

— Матвей Прокофьевич, — гость положил шляпу на колено. — Я к вам по делу, и оно займёт четверть часа. Мимо ваших сухих колонок каждое утро идёт казённая колонна с горючим. Вот о ней и поговорим.

Хлудов, наливавший гостю чай, поставил чайник.

О казённых колоннах он думал не первый день, и что незваный гость в глухой час завёл речь ровно о них, показалось ему не столько странным, сколько обнадёживающим. Он опустился на свой стул и приготовился слушать очень внимательно.

— Вы гадаете, откуда у казны топливо, — продолжал гость, — раз в округе его нет ни за какие деньги. Гадаете вы правильно, а сходится у вас неверно, и не по вашей вине: вам недостаёт трёх вещей. Позволите?

— Сделайте одолжение, — Хлудов сложил мягкие руки на столе.

Гость поставил портфель на колени, но открывать не стал.

— Котово горит, добычи там нет и до весны не будет. Новая Письмянка стоит, и стоять будет долго, поскольку хозяева её между собою не в ладах. Пермь отвечает, что свободных объёмов не имеет. Всё это вы, возможно, знаете, и всё это верно, — гость чуть наклонил голову. — Остаётся третья артерия. Бакинское топливо, которым Астрахань торгует, не производя ни ведра, как ваш брат приказчик торгует чужим сукном.

— Астрахань… — Хлудов повторил это слово медленно, будто взвешивая его на ладони.

— Астрахань. Напрямую княжеская канцелярия у князя Вадбольского не берёт и брать не станет ни при какой цене, вы понимаете почему.

Матвей понимал. Он вырос там, где чужие дела обсуждали при мальчишках, не стесняясь, и азбуку эту усвоил раньше грамоты: за покупкой к врагу не ходят. Просьба в его руках перестаёт быть сделкой и делается рычагом влияния. Великий князь, пришедший за бензином к человеку, которого некогда публично унизил, купил бы горючее один раз, а платил бы за него до конца дней.

— Поэтому взяли через соседей, — гость чуть шевельнул пальцами. — Есть княжества, которые и без того возят бакинское из Астрахани по своим давним договорам, и берут достаточно. У них и купили через посредников с наценкой, поверх которой легла ещё одна за спешку.

— Много переплатили?

— Много, — он произнёс это тем ровным тоном, каким сообщают погоду.

Хлудов кивнул и подумал, что четверть часа гость выпросил напрасно: ему хватило бы и пяти минут, чтобы окупить визит.

— Отчего же колонны пошли только теперь? — спросил он. — Указ вышел давно.

— Оттого, что торг занял почти две недели, — впервые в ровном голосе гостя послышалось что-то похожее на чувство усталости. — Не с конторой торговались и не с оптовиком. Княжество с княжеством, через посланных людей, с оглядкой на то, кто кому чем обязан. Начали задолго до всяких указов, едва стало ясно, что на рынке пусто. Такие разговоры не бывают быстрыми, там за каждое ведро уступают что-нибудь помимо денег. Пока сговорились об объёмах, пока о сроках, пока о том, чьей охраной идти до границы, прошло тринадцать дней. На четырнадцатый пошла первая колонна. Её вы и видите под своими окнами.

Матвей слушал и чувствовал, как в голове у него становится тихо и просторно, будто в лавке после закрытия.

Всё сходилось до последнего дня, и, главное, сходилось с тем, что он знал сам, а он знал это лучше всех во Владимире.

— Погодите, — выговорил он всё же, потому что осторожность взяла своё, — я этот рынок обшарил сам, обошёл, можно сказать, своими ногами, и купить в нём нечего ни за какие деньги. Говорю вам не с чужих слов.

— И вы совершенно правы, — согласился гость. — На свободном рынке купить нечего ни за какие деньги. На биржах, в конторах, на оптовых складах и в рознице вычерпано до дна, — он помолчал ровно столько, сколько нужно. — Соседские объёмы — не рынок. Это чужое, давно закупленное и расписанное по клиентам на месяцы вперёд. Такие объёмы не покупают просто так, о них договариваются на самом верху.

— Разница? — спросил Хлудов, хотя разницу уже увидел.

— Разница в том, кто может подойти к такому разговору, — гость поставил портфель на пол. — Отломить кусок чужой уговорённой доли может только князь у князя, сговорившись и пообещав нечто особенное. Торговцу туда хода нет с любыми деньгами. Вот отчего вы сидите сухой, Матвей Прокофьевич, а казна везёт мимо ваших ворот.

Сказано это было без нажима и без насмешки, тем самым ровным голосом, и оттого прошло глубже, чем прошла бы издёвка.

— Раз уж вы столь всеведующи, может быть, скажете, что такого пообещало Его Высочество тем князьям?

— А вы, Матвей Прокофьевич, подумайте, чем славится Угрюм, и всё для вас встанет на свои места.

Сумеречная сталь…

Хлудов посидел, глядя в стол.

Обидно ему не было. Обиду он испытывал прежде, а сейчас в нём проснулся приказчик, тридцать лет считавший чужие деньги: приказчик уже понял, что напротив сидит человек, знающий про княжеское снабжение то, чего не знает и половина тех, кто в этом снабжении трудится.

— Хорошо, — он положил ладони на стол. — Вы объяснили мне, почему у казны есть, а у меня нет. Благодарствую. Дальше-то что?

Гость не улыбнулся.

— Дальше бумаги. Колонны идут первой очередью, вне общего графика, по упрощённой форме: путевой лист и накладная, одна сверка вместо двух. Прежде документы сличали дважды, на выпуске с базы и по возвращении. Теперь сличают один раз и наспех, потому что времени нет ни у кого.

— Это я слыхал, — осторожно заметил Хлудов. — Есть у меня один дружок из Приказов…

— Дружок ваш, — гость позволил себе улыбку, — знает лишь половину. Вторую половину знают те, кто эти бумаги оформляет, — незнакомец положил ладонь на край стола, и Хлудов машинально отметил, что ладонь