Император Пограничья 29 - Евгений И. Астахов

приёмки, где печать стоит раньше товара. Крылов, умевший чуять ложь, как иные чуют запах гари, за год не поймал своего подчинённого ни на едином кривом слове и оттого доверял ему то, чего не доверил бы иному полковнику. Хищение у казны, спрятанное в бумаге, было ремеслом Гальчина, и Григорий Мартынович отдал ему топливное дело, не вызывая никого со стороны: нужный инструмент лежал под рукой и был заточен как раз под такое.

Инструмент этот успел себя показать. В Костроме, куда его послали следом за аудиторами Стремянникова после присоединения княжества, Гальчин за несколько месяцев вскрыл в порту «мёртвые души» — начальник годами платил жалованье работникам, которых не существовало, и исправнее всех в той ведомости значился его покойный тесть. Тогда же довёл до ареста Никифора Сальникова, председателя «Фонда помощи пострадавшим от Бездушных», через который утекло больше ста тысяч рублей пожертвований, не дойдя ни до одного пострадавшего. Между делом он перебрал ворох доносов, отделив настоящие от тех, какими бояре сводили друг с другом старые счёты, и вывел на свет право первой ночи, тайком дожившее в двух вотчинах до самого конца щербатовского княжения.

Всюду его вела бумага, и бумага ни разу не подводила.

Работали втроём, как повелось ещё в Костроме. Митрофан держал в памяти всё, что видел и слышал, до последней цифры, и замечал то, мимо чего проходили другие. Кондратий, десять лет отслуживший в гарнизоне, брал кого следовало и делал это без лишнего шума. Гальчин отвечал за то, чтобы каждый шаг шёл по закону и был прикрыт нужной бумагой.

Здесь бумага повела себя так, как не вела никогда. Группа сделала всё, что положено: допросила заведующих нефтебазами, начальников складов, весовщиков, старших колонн и возчиков, свела отчётность с путевыми листами и накладными, сверила подписи. Всё сошлось. По документам каждая колонна ушла куда назначено, прибыла в срок, была принята и получатель расписался в приёмке грузу; подпись стояла на месте, и придраться к ней было не за что. А по факту этих колонн никто не видел. Ни взломанных ворот на базах, ни подчистки в листах, ни единого свидетеля, готового сказать, что груз свернул не туда. Цистерны растворялись между выездом и прибытием, оставляя за собой чистый бумажный след, и для человека, всю жизнь читавшего бумагу, это стояло ближе всего к тому, во что он не верил.

Одно следствие всё же нашло не вора, а дверь, которой он входил. Колонны шли по упрощённой форме: вторую сверку отменили ради скорости, и подставной адрес в путевом листе, который прежде поймали бы по возвращении, теперь проходил насквозь. Гальчин отыскал указ, за этим стоявший, и посмотрел, чья подпись находилась под ним.

Подпись принадлежала человеку, которого знал в княжестве всякий. Казначей граф Белозёров. Воровство такого размаха не живёт без своего человека наверху, и человек этот только что выдал себя: выше казначея в денежных делах не сидел никто.

Впервые бумага повела Гальчина не вниз, к весовщику, а вверх, к тому, кого не берут без личного одобрения государя. Идти было тошно, но старший следователь пошёл: другой дороги документ ему не оставил.

Глава 8

Мажордом доложил о прибытии Крылова, и через минуту тот показался в дверях. По тому, как глава Сыскного приказа держался, я понял: дело дрянь. Скверные дела всегда частенько соседствуют с хмурой миной.

— Садись, Григорий Мартынович.

— Благодарю, Ваше Высочество.

Он выложил папки в ряд на столешницу, ребром ладони подровнял края и уселся, набыченный, как перед дракой. За окном декабрьская ночь окутала мраком Угрюм, и в кабинете было слышно, как в изразцовой печи оседают прогоревшие угли.

— Я, Прохор Игнатьевич, люблю порядок в делах. Тут порядка нет, зато логика есть, холера её задери. Слушайте, а после решайте, что со мной делать за такие вести.

Я отодвинул остывший чай и приготовился к худшему, заранее собравшись.

— Первое, — Крылов пристукнул по крайней папке коротким пальцем, — дыру, в которую пропадает топливо, открыл наш же указ об упрощённой отчётности. Одна сверка вместо двух, адрес назначения пишет тот, кто готовит разнарядку, и больше никто. Указ подписан казначеем.

— Дальше.

— Второе. На каждой пропавшей отгрузке стоят визы его ведомства. Не соседнего Приказа, не подложные. Его собственные — начальник стражи помолчал, давая сказанному осесть. — Третье, и оно поганее первых двух. Кражу такого размаха не проворачивают без своего человека в ведомстве, а кто лучше подойдёт на эту роль, чем человек на самой верхушке? Иначе он или слеп, как крот в полдень, или в доле. А выше казначея по части денег у нас нет никого.

Угли в печи снова осыпались, и этот тихий звук показался мне неуместно громким.

— Быть может, бумаги подделаны? — спросил я, хотя ответ знал по его лицу.

— В том и беда, что нет. Мои люди трясут бумагу третью неделю, сверяют подшивки, гоняют кладовщиков, весовщиков и шофёров. Получатели божатся, что не видали ни литра, а на приёмке стоят их же подписи, и к ним не подкопаешься. Всё сходится до последней закорючки. Ни взлома, ни подчистки какой, ни свидетеля завалящегося. Ловить некого, — Григорий Мартынович раздражённо крутанул ус. — Не люблю я так, Прохор Игнатьевич. Мне бы этого казначея в допросную да поспрашивать без чинов, только спрашивать не о чем: улик прямых — ноль, одна безупречная логика, а её к делу не подошьёшь. Да и подступался я к нему уже, спросил в лоб: известно ли вам, Германн Климентьевич, хоть что про эти кражи? Ответил — нет. А Талант мой на нём и не дрогнул. Выходит, казначей чист, как стёклышко, а выше него и искать некого, и от этого мне совсем тошно.

Я встал и прошёл к окну.

Логика и вправду выстроилась без единой щели, кирпич к кирпичу, и всякий, кто взглянул бы на эти три папки своими глазами, прочёл бы одно и то же. Германн Белозёров открыл дверь для хищений. Его ведомство завизировало каждую украденную бочку. Он же сидел на вершине денежной горы, с которой только и можно было увидеть всю картину разом. Три довода за, и ни одного против.

Меж тем, я знал этого человека не первый год. Германн всегда служил честно и даже во время ареста его младшего брата Арсения по ритуальному делу готов был уйти в отставку, но ставить меня в трудное положение. Вор так не делает. Он прячется