Император Пограничья 29 - Евгений И. Астахов

на миг настигла трезвая, чуть насмешливая мысль о том, как выглядит со стороны этот их союз. Следователь и ландграфиня склонились над одной подшивкой заполночь. Кто-нибудь пустил бы глупый многозначительный шепоток. Полина усмехнулась про себя: она бы ради отца перелопатила хоть сто таких подшивок, а вечером её ждал в Костроме Тимур, за которого она вышла по любви, и никакие шепотки этой любви не угрожали. Здесь была работа, и только работа, и оттого дело спорилось на диво легко.

* * *

Десяток имён Гальчин собрал за два дня. Допуски и вправду позволили поднять, кто у кого был ход к нужным бумагам. Только имена эти ничего не доказывали: подставить адрес мог любой из них, а деньги, если и осели у кого в кармане, в казённых ведомостях не значились. Список никуда не вёл. Свою часть должна была выполнить несносная барышня Белозёрова.

Тогда Семён вернулся к самим бумагам и сделал то, чего не делал в этом деле никто: стал не читать их, а разглядывать.

Первое успели сделать все и без него — сверили суммы, сличили подписи, свели отчётность с накладными и уткнулись в стену, за которой ничего не было.

Больше всего сбивали с толку шофёры. На допросе они стояли на своём: груз отвезли по путевому листу, сдали его по накладной честь по чести, с подписью получателя и печатью конторы. А в подшивке на ту же колонну значился другой адрес, и за приёмку расписался тот, кто топлива в глаза не видел. Выходило, будто шофёры лгут и увели груз на сторону. Только адреса, которые они называли, вели в пустоту: арендованная контора к приезду проверки успевала испариться, и находили там одни сухие ёмкости за брошенными воротами, а топливо, прошедшее через это место, растекалось ночами по мелким колонкам и следа за собой не оставляло.

Бывший судебный писарь знал по долгой службе, что настоящая бумага живёт не одним текстом, а всем своим телом — водяным знаком, оттиском литеры, оттенком чернил, самим листом, на котором напечатана. Поэтому третью ночь подряд он сидел под низко опущенной лампой с увеличительным стеклом и перебирал подшивки по пропавшим колоннам лист за листом, не вникая в написанное, а буквально «щупая» глазом бумагу.

На путевом листе одной из последних пропавших доставок он и споткнулся.

Лист как лист, заполнен верно, подшит вовремя. Гальчин задержал на нём стекло дольше положенного, потому что глаз зацепился за мелкий типографский значок в углу бланка — серийную марку печатного двора. Марку эту он знал: такими помечали серию, которую владимирская типография отпечатала в декабре. А документ на бланке был датирован концом ноября.

Следователь откинулся на спинку и потёр глаза, чтобы убедиться, что не мерещится.

Бумага оказалась моложе проставленной на ней даты — пусть на считанные дни, но моложе. Путевой лист с ноябрьским рейсом лёг на бланк, какого в день того рейса в канцелярии ещё и в глаза не видели. Такого не бывает физически. Значит, подлинный путевой лист изъяли сразу после рейса, а на его место задним числом подложили другой, с нужным адресом, второпях взяв бланк из свежей пачки, из той, что пришла уже после отгрузки.

Оставалось доказать не догадку, а сам факт, и Семён знал, где искать.

На пограничном посту у городской заставы каждую казённую колонну записывали в особую книгу в час выезда — с номером, грузом и адресом назначения. Книгу эту прошнуровывали, скрепляли сургучной печатью и подменить не могли при всём желании: лист из неё не переложишь, его можно только вырвать, а вырванный лист — сам по себе улика. Гальчин затребовал книгу под расписку, сверил запись с подшивкой: и число, и груз, и час совпали, а вот адрес назначения стоял другой: тот самый двор на городской окраине, о котором твердили шофёры. Книга поста, писанная в процессе доставки и подмене не поддавшаяся, ставила их слово выше подшивки.

Здесь и распутывалось то, обо что следствие билось с самого начала. Не лгал никто — ни шофёры, ни получатели. Колонну и вправду приняли там, куда она пришла, с росчерком и печатью, только расписывался за груз фиктивный получатель подставного двора. А настоящий получатель топлива не видел, и подпись, стоявшая за него в подшивке как влитая, была сделана не его рукой. Путевой лист с подставным адресом после рейса вынимали, а взамен клали чистый — с законным адресом в графе назначения и подписью тамошнего приёмщика, которой тот не ставил. Подделку не прятали в исправлении, потому что документ не правили, его меняли целиком. Оттого и не находили ни подчистки, ни поправленной цифры: в самом листе ловить было нечего.

С этого узелка потянулась вся нитка исполнителей, и оказалась она составлена из людей, которых по отдельности заподозрить не додумался бы никто.

Ночью сторож за пару рублей впускал в канцелярию «племянника из конторы» и не допытывался, куда тот ходит по тёмным этажам. Уборщица выносила на задний двор «ненужную папку». Секретарша за те же алтыны подменяла в подшивке лист: «так велено сверху, а перечить себе дороже». Паук не показался в лицо никому из них: задание приходило запиской, плата — конвертом в условленном месте, а тот же ночной «племянник», что таскал бумаги, и сам не знал, чью волю разносит.

Гальчин допрашивал их поодиночке и всякий раз упирался в одну и ту же глухую стену: каждый сделал одно крохотное движение, каждый получил за него серебряки, и ни один в глаза не видел того, кто за всем этим стоял. Заказчик остался для них таким же невидимым, как для следствия.

Оставался вопрос, кольнувший Семёна ещё над первым бланком: откуда у подделки взялся сам росчерк. На него ещё предстояло найти ответ.

Итог этой ночи следователь подвёл сухо, без торжества.

Дело перестало быть делом о халатности или мистических загадках и стало делом об умышленной краже — подмена задним числом не бывает случайной.

А паук по-прежнему сидел без имени. Гальчин знал теперь, как крали и чьими руками подменяли, и не знал главного — кто дёргал за все эти нити из темноты, оставаясь невидимым даже для тех, кого купил.

* * *

К Ракитину я поехал в декабре сам, без свиты ревизоров и без предупреждения, гостем, а не проверяющим, — только глаза у меня всё равно оставались ревизорскими, отучиться от этого я уже не мог. В дороге я читал сводки смотровых комиссий, разосланных по землям, и от чтения этого настроение делалось кислым. Треть