Император Пограничья 29 - Евгений И. Астахов

У боярыня Шеиной в тот вечер собралось пятеро, и разговор третий час крутился вокруг того, что во Владимире не осталось приличных шляпок.

— Ирина Львовна набрала заказов до Крещения и никого больше не берёт, — жаловалась хозяйка, разливая чай тонкой рукой в перстнях. — Я послала горничную занять очередь, а после и сама поехала. Два часа, милая. Два часа простояла.

— И кто же там стоит? — лениво спросила соседка слева.

— А вот кто угодно, милая, — боярыня поставила чайник и понизила голос до того полушёпота, с которого в этих домах начинается всё интересное. — При мне девица выбирала бархат по восемнадцать рублей за аршин. Из тех, знаете, у кого всё на виду и ничего своего. Щупала и трещала на всю лавку, что её накануне возили ужинать в «Ривьеру» и что устрицы, оказывается, холодные.

Дамы пронзительно засмеялись.

Полина смеялась вместе со всеми, и рука её с чашкой не дрогнула, потому что прожитые годы научили её держать маску не хуже прочих. Внутри у неё в это время шла усиленная работа мысли.

Ривьера стояла на Усадебной улице, в нижнем этаже гостиницы, и Полина бывала там дважды с Тимуром. Чашка кофе стоила столько, сколько писарь в казённой конторе получал за неделю. Ужин на двоих, с вином и горячим, вставал в четыре его месячных жалованья, и это без чаевых. Публика там начиналась с крупного купца, и садились в том зале не есть, а показывать, что могут могут себе позволить не считать деньги. Во сколько обойдётся вечер, всякий понимал ещё у гардероба.

— А кавалер-то у неё кто? — Полина озвучила вопрос ровно тем скучающим тоном, каким поддерживают умирающий разговор.

— Да никто, — фыркнула боярыня. — Она сама сказала: коммерсант. Ирина Львовна его в окно видела, ждал у крыльца. Немолодой, в дешёвом сером костюме, портфельчик под локтем. Конторская мышь, милая моя. Приказчик или писарь из государевых, тут и гадать нечего.

Разговор покатился дальше, к тому, что нынче всякая может завести себе покровителя, что раньше подобного не бывало и что на такой особе хороший бархат просто пропадает.

Полина уже не слушала.

Мелкий чиновник в поношенном костюме просидел вечер в ресторане, куда таким, как он, дорога заказана, и платил за девицу, которая наутро приценивалась к бархату в шляпной лавке. Так не тратят. Кто живёт не по средствам, тот тянет понемногу и постоянно: соседи считают, портной ждёт, долги растут, и через год человек прогорает у всех на глазах. Здесь было наоборот. Здесь всё ушло за один вечер и разом, а перед тем этого человека в таких ресторанах не видел никто и никогда — иначе боярыня не назвала бы его конторской мышью, а узнала бы в лицо, как узнают завсегдатая.

Досидеть до конца и не уехать первой стоило ей большого труда.

В машине, кутаясь в шубу и глядя на плывущие мимо фонари, гидромантка обошла свою находку кругом и честно перечислила себе, чего у неё нет.

Имени не было. Заведение сплетня назвала, вечер обозначила приблизительно, кавалера обрисовала так, что под описание подходила половина канцелярских служащих княжества. Даже полная удача не давала ничего: мало ли писарей копило три года на один такой ужин, чтобы разок в жизни шикануть, посидев барином. Ни один суд не принял бы к рассмотрению разговор о шляпках, а Гальчин, услышав такое, вздохнул бы, потёр переносицу и сказал бы своё «это следствия не касается».

Значит, разговор следовало превратить в конкретную улику.

Метрдотель Ривьеры вышел к ней в первом часу ночи, застёгиваясь на ходу, и по одному его виду читалось всё, что он думает о поздних посетительницах. Полина назвала себя. Метрдотель выпрямился, и выражение его переменилось разом, как свеженарисованная вывеска.

Она не показала ни бумаги, ни печати, дающей ей какие бы то ни было полномочия. Их у неё попросту не было. Однако всякий в княжестве знал сподвижницу Великого князя. Ландграфиня села за столик у окна, попросила чаю и сказала, чего хочет, тем спокойным тоном, каким объясняют очевидное: ей нужна подшивка счетов за последние две недели, и нужна на четверть часа для просмотра здесь же, за этим столом.

— Ваше Сиятельство, при всём моём уважении, — метрдотель развёл руками, — заведение не даёт конфиденциальной информации о наших гостях. На этом принципе мы и держимся.

— Я спрашиваю не о гостях, а о документах, — Полина сняла перчатки и положила их на скатерть. — Вы подаёте гостю на просмотр… пречек, так это у вас, кажется называется, с блюдами и итогом, и забираете обратно вместе с деньгами. Мне интересует вечер, когда у вас поужинал человек, которому ваше заведение явно не по карману, и стол, за которым это случилось. Имён вы мне не назовёте, и я их не прошу. Я знаю, что он был с молодой девушкой, которая ела устрицы.

Метрдотель поднял брови: посетительница знала про изнанку его заведения куда больше, чем ей полагалось. Потом помолчал ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы взвесить два неприятных для себя исхода и выбрать меньший из них, но подшивку всё же принёс.

Пречеки в Ривьере писали от руки на узких синеватых бланках и подшивали по дням. Перебирая их, гидромантка видела ровно то, что и ожидала: ужины по семь, по двенадцать, по двадцать рублей, редкие праздничные за полсотни, две свадьбы и один купеческий загул на триста с лишним, расписанный по фамилии плательщика.

Нужный оттиск лежал между вторником и средой и был выписан на сто восемьдесят два рубля сорок копеек. Стол четвёртый у колонны. Плательщик не назван.

Полина смотрела на него дольше, чем требовалось, потому что вдоль левого края шёл карандашный столбик. Кто-то выписал строки заново, одну под другой, ровными цифрами, сложил и вывел итог, и итог сошёлся с проставленным в счёте до копейки. Почерк был мелкий, каллиграфический, с той особой посадкой цифры, которую даёт не рука, а привычка.

Тот, кто здесь ужинал, не глянул на итог и не отмахнулся от него, а взял карандаш и пересчитал его по строкам.

— Викентий Павлович, — Полина подняла глаза, — этот лист я забираю. Расписку вам оставлю какую угодно.

— Ваша Светлость, отчётность…

— Отчётность переживёт, — она уже выдёргивала лист из подшивки, и пальцы у неё не дрожали. —