Император Пограничья 29 - Евгений И. Астахов

чужой памяти, ощутил, как внутри у этого человека что-то оборвалось и полетело вниз, и как он тут же кинулся это чинить: подозвал лакея, велел подать вина другого, дороже, потом фрукты, каких в декабре во Владимире не бывает, потом ещё что-то, чего и назвать не мог, ткнув пальцем в карту наугад.

— Богато, Александр Иванович, — отозвалась она, когда принесли, и даже не поблагодарила.

Он расцвёл. Расцвёл так, что чтецу стало неловко подглядывать.

Дальше вечер пошёл по кругу и с каждым кругом выходило всё дороже. Он тараторил, она скучала. Он рассказал что-то про свою службу, обтекаемо и уклончиво, и она уронила «и что с того», не дослушав. Он попросил её снять шляпку, чтобы лучше разглядеть её личико, и она отозвалась «жуть», но не про шляпку, а про соседний столик, откуда как раз поднималась чужая дама в чём-то бархатном. Он тут же пообещал ей этот бархат.

Каждое её слово било по нему, и от каждого удара он защищался деньгами, потому что других способов не знал.

Хоакин чувствовал в нём не жадность и не страх. Испанец чувствовал обожание — тяжёлое, поздно проснувшееся, стыдливое, как у человека, которого никто и никогда не выбирал. И под этим обожанием, ни на минуту не затихая, шёл ровный счёт: он машинально складывал в уме поданное и заказанное, и цифра росла, и в цифре этой был свой отдельный, никому не понятный восторг.

Отпечаток вспыхнул в тот миг, когда подали чек.

Он взял чек и первым делом пересчитал строки. Не потому, что не доверял: в нём столкнулись две личности, и обе являлись им самим. Один видел деньги, каких у него отродясь не водилось, если смотреть на официальную зарплату, и под ложечкой холодело. Другой смотрел на ту же цифру и не мог оторваться: он заплатит, заплатит не глядя, и она это увидит!..

Столбик сошёлся до копейки.

Она в это время поправляла перед зеркальцем перо на шляпке и на него не смотрела вовсе. Дождавшись, пока лакей унесёт чек с деньгами, он впился в неё сам, долгим взглядом с благодарностью человека, которому подали милостыню. Хоакин, деливший с ним в этот миг одно тело, понял вдруг с полной ясностью, что на большее тот и не рассчитывает. Он купил не её. Он купил себе право просидеть три часа за одним столом с женщиной, которой не было до него дела.

Комната вернулась вместе с болью в затылке.

Хоакин обнаружил, что лежит грудью на столе, что синий листок отлетел к чернильнице, а по губе течёт нечто тёплое. Женщина уже держала его запястье и считала пульс, свободной рукой подавая платок, и делала она это так буднично и умело, что он даже сквозь дурноту оценил сноровку.

— Голову назад не запрокидывайте, — велела она. — Дышите ртом. Сколько это у вас длится обычно?

— Смотря сколько выпил хозяин вещи, сеньора, — прохрипел Хоакин и приложил платок к носу. — Этот выпил много.

Гальчин уже сидел с ручкой наготове.

— Опишите его.

— В том и штука, сеньор следователь, — психометрист выпрямился, промокнул губу и посмотрел на следователя поверх платка. — Я три часа просидел в его голове и не могу описать вам его лицо. Оно не старое и не молодое, не худое и не полное, а примет на нём нет вовсе: ни родинки, ни шрама. Даже выговора нет! — он поднял палец. — Зато вот это записывайте. Роста обыкновенного, лет пятидесяти. Пальцы короткие и бледные от недостатка крови, на среднем справа чернильная тень, которую уже не отмыть; костюм, что был на нём, куплен лет десять назад и с тех пор носится каждый день. Считает в уме быстрее, чем ваши писари на бумаге. Зовут его Александр Иванович — так она к нему обращалась весь вечер; фамилии не прозвучало ни разу. И главное: тот, кто щупал этот счёт, и тот, кто первым брал ваши подменные листы, — один человек. Я эту руку теперь ни с чьей не спутаю.

Следователь дописал строку и медленно отложил ручку.

— Приметы — про отсутствие примет, — повторил он себе под нос. — Сударыня, вы понимаете, что он нам сейчас сказал? Мы искали человека, который прячется. А он и не прячется. Его просто никто не видит.

— Тем и живёт, — отозвалась Полина.

Хоакин свернул платок окровавленной стороной внутрь и убрал в карман, борясь с дурнотой.

Ему полагалось радоваться: работа сделана, дон Родион будет доволен, а Гальчин с этим портретом, с именем и со списками снабженцев выйдет на человека за считаные дни. Радости он не испытывал.

Всю сознательную жизнь Хоакин Вела платил чужими деньгами за право сидеть за чужими столами среди людей, которым он, по их мнению, не ровня, и то, что он только что прожил в чужой памяти, оказалось ему знакомо до последней мелочи.

Разница была одна: за его столами всегда сидели те, кого он обманывал. А этот счастливо обманывался сам, сидя с той, которая перешагнула бы через него, не остановившись.

* * *

Имя мне положили на стол через четыре дня.

Крылов доложил коротко, без предисловий, и радости в его голосе я не услышал: торжествовать, по его понятиям, полагалось после приговора, а до него надо было дожить. Имя, снятое чтецом с чужой памяти, сверили со списками сотрудников Казённого приказа. Александров Ивановичей в них набралось сорок с лишним. Дальше отсеивали: кто по должности имел ход к разнарядкам на пропавшие колонны, кто был на службе в дни отгрузок, кто в тех же числах брал отгул, кто подходил под словесный портрет. Осталось семнадцать. Из семнадцати — один.

Александр Иванович Грудинко, делопроизводитель, сорока девяти лет, двадцать два года безупречной службы.

— Его дважды допрашивали как свидетеля, — в голосе у Григория Мартыновича прорезалась злость. — Мои люди, не я: я в те дни вёл иное дело. Оба раза он отвечал по существу, ни разу не сбился и следователю же помог составить выборку по разнарядкам. Толковый, докладывают, человек. Ваше Высочество, у меня в протоколе так и записано: свидетель проявил усердие.

Сядь напротив него сам начальник стражи, и всё кончилось бы в тот же вечер: чужую ложь Крылов слышал, как фальшивую ноту. Увы.

Брать его поехали утром, и я пожелал сам составить следователям компанию.

Отделение снабжения занимало длинную комнату в третьем этаже с четырьмя рядами столов, и когда я вошёл,