Император Пограничья 29 - Евгений И. Астахов

Гальчина она застала там же и в той же позе, в какой оставила накануне вечером, и, рассказав всё, что удалось узнать, положила ему на стол синий оттиск с карандашным столбиком по краю.

Он читал долго. Дважды перевернул оттиск, зачем-то поглядел на просвет, потом снял очки и уставился на неё усталым взглядом.

— Сударыня, — начал он, укладывая очки на подшивку, — я вам верю, и вы, скорее всего, правы. Подшить это к делу я всё равно не могу. Что у меня на руках? Сплетни да чек без имени. Я приду с этим к прокурору, прокурор спросит фамилию обвиняемого, и я ему отвечу «некто в сером костюме».

Следователь потёр переносицу и надолго уставился на поля, затем поднялся, прошёлся по комнате и остановился у окна, за которым не было ничего, кроме темноты и снега. — Я доложу Григорию Мартыновичу.

— Что это даст?

— У начальника Сыскного приказа, — следователь обернулся, и в голосе у него впервые за эти дни проступил азарт, — бывает доступ к средствам, каких у меня нет. Утра вечера мудренее, сударыня. Завтра нам обоим понадобится свежая голова.

* * *

За полгода в Угрюме Хоакин Вела так и не привык к тому, что его теперь возят, как уважаемого человека.

Тридцать лет он входил в присутственные места одним и тем же способом: через чёрный ход, с чужим именем на языке и с готовым путём отхода, просчитанным до последнего переулка. Теперь его сажали в тёплую машину, везли по адресу и заботливо открывали перед ним дверь, а он всякий раз ловил себя на том, что по привычке считает окна и прикидывает, куда бежать. Отучиться не выходило. Иберийский самозванец сидел в нём глубже, чем новая присяга.

Дон Родион вызвал его после полудня и уложил всё дело в три фразы; этой своей манерой начальник разведки нравился Хоакину едва ли не больше всего.

— У следаков по топливному делу есть бумага, которую некому прочесть. Крылов просил человека. Поедешь ты.

Коршунов подвинул через стол сложенный вчетверо лист с адресом.

— Условие одно: тебя там не было. Всё, что найдёшь, ляжет в дело агентурными сведениями без источника. Ни имени твоего, ни Таланта, ни того, что ты вообще существуешь.

— Дон Родион, — Хоакин прижал ладонь к груди с той кривой улыбкой, которая когда-то отпирала ему двери наваррских дворцов, — вы описали всю мою жизнь до знакомства с вами. Меня нигде не было тридцать лет подряд.

В комнате следственной группы горела одна лампа, низко опущенная над столом, и на подоконнике стыли три забытые чашки. Хоакина ждали двое.

Сутулого хозяина комнаты он просчитал с порога и без всякого Таланта: ручка за ухом, увеличительное стекло на столешнице, выражение лица человека, который не спал третьи сутки и относится к этому равнодушно, как к погоде. Женщина оказалась сложнее. Молодая, богато одетая, и в глазах у неё не читалось ни капли той светской скуки, какую он привык встречать у дам её положения.

— Хоакин Вела, — представился он и поклонился обоим сразу, ровно в той степени, которая не унижает его, но и не дерзит присутствующим. — Мне сказали, у вас есть бумага, которая не хочет говорить.

— У нас их тут четыре шкафа, — проворчал Гальчин.

— Четыре шкафа мне не по зубам, и я скажу почему, чтобы вы после не считали себя обманутым, — Хоакин снял пальто, повесил его на спинку и сел напротив следователя, положив руки на стол. — Я читаю мёртвые вещи. Металл, камень, дерево, ткань, бумагу. Живого человека я не читаю вовсе: чужая голова для меня заперта, и мысли ваши, сеньор, останутся при вас, чему вы, я вижу, рады. Вещь хранит не всё подряд. Она хранит то, что при ней чувствовали. Ложка, которой мешают чай двадцать лет, не помнит ничего. Ложка, которой человек однажды ударил, спасая жизнь, помнит тот вечер до последней мелочи.

— Стало быть, подшивки бесполезны, — Гальчин снял очки.

— Дайте мне их, и я покажу почему.

Ему принесли три подменных путевых листа.

Хоакин накрыл их ладонью, закрыл глаза и через минуту поморщился. То, что вливалось в него из этих бумаг, походило на многолюдную улицу: десятки чужих касаний, торопливых и равнодушных, скука писаря, испуг какой-то женщины, вечная спешка канцелярского коридора. Каша.

Из каши, впрочем, вытягивалась одна тонкая нитка. Кто-то держал эти листы раньше всех прочих и держал их спокойно, без единой искры чувства. Так берут с полки собственную вещь, о которой давно всё известно. Нитка была так слаба, что Хоакин перепроверил её на всех трёх листах, прежде чем открыл глаза.

— Ваш человек к этим бумагам прикасался, — Хоакин растёр пальцы, снимая с них налипшее. — И ничего при этом не чувствовал: ни страха, ни жадности, ни торжества. Для него это была работа, сеньор следователь, обыкновенная работа, как для вас чернильница на столе — стоит и стоит. Пойти по такому следу я не могу: он незаметнее пыли.

Женщина в углу впервые подала голос.

— А если он один раз в жизни ярко чувствовал?..

Она встала, подошла к столу и положила перед ним чек, исписанный столбиком цифр по левому краю.

Хоакин взял его двумя пальцами, и мир опрокинулся.

Зал сиял от полудюжины люстр, и света было больше, чем нужно человеку, чтобы поужинать. Он сидел за четвёртым столом у колонны, в сером костюме, купленном давно и для другой жизни, и ему было невыносимо жарко. Руки он не знал куда деть: на скатерти они казались чужими, под столом он делался похож на школьника.

Напротив сидела она.

Из-под шляпки с птичьим пером на него смотрело смазливое личико брюнетки, миловидное издали и пустое вблизи. Ела она быстро, ловко и не глядя в тарелку, потому что смотрела через его плечо на соседний столик, где у чужой дамы шляпка выглядела богаче.

— Устрицы какие-то… холодные, — обронила она.

Он поспешно объяснил, что устрицы такими и подают, что это как раз считается правильным, и добавил шутку. Шутка была про накладную, в которой подобного блюда не значится, и была она плоская, канцелярская, из тех, над которыми смеются только в присутственном месте и только младшие по чину.

— Не учите меня… — она отвернулась, разглядывая зал.

Хоакин, сидевший в