Император Пограничья 29 - Евгений И. Астахов

Вопрос, торчавший в этом деле с первого бланка, отпал так же буднично, как и всё остальное здесь.

Разговаривать с ним я стал уже в Приказе, и разговаривать было почти не о чем, ведь он не запирался. Грудинко отвечал на вопросы полно, точно и по порядку, поправлял Крылова, когда тот путал номера колонн, и один раз попросил разрешения свериться со своей же тетрадкой, потому что запамятовал дату.

Один вопрос я всё-таки задал сам.

— Колонна на пограничные заставы, — я положил перед ним ту страницу. — Люди на кромке остались без горючего для патрульных машин. За рубежом Бездушные. Ты понимал, что делаешь?

Грудинко посмотрел на страницу, потом на меня, и в глазах у него было недоумение человека, которому задали вопрос не по его ведомству.

— Колонна была наливная, крупная, шла по упрощённой форме, — объяснил он вежливо. — По документообороту она ничем не отличалась от городской. Риск тот же.

Он не хвастал и не дерзил, и от этой его вежливости меня подташнивало.

Заставы и люди, бьющиеся с Бездушным, являлись для него строкой в графе «груз», и заполнялась она по тем же правилам, что и строка про городскую водокачку. Предателей я на своём веку перевидал достаточно и знаю, за что их берут: одного за кошелёк, другого за обиду, третьего за горло. У этого слабого места не находилось вовсе, и меня это бесило сильнее любой дерзости. Он просто вёл учёт.

— Что подозрение ляжет на казначея, ты рассчитал заранее.

— Разумеется, — он даже слегка удивился вопросу. — Подозрение всегда падает на начальника. Так уж устроено. Пока смотрят вверх, вниз не смотрит никто.

Полина стояла в дверях. Я видел, как она вошла и как остановилась, и знал, что удерживать её бессмысленно, а гнать — оскорбительно. Она не спускала глаз с человека, из-за которого её отец вторую неделю сидел взаперти, и на лице у неё не было ненависти, одно лишь недоумение.

Тогда я вынул из дела тот самый чек и положил на стол перед ним.

Грудинко скользнул по нему взглядом, и с ним впервые за всё утро что-то произошло. Плечи подобрались, руки ушли со столешницы на колени, а на скулах проступили два неровных пятна.

— Она ничего не знала, — выговорил он, и голос у него сел. — Ни в чём не замешана.

Помолчав, собеседник повторил тише, глядя в стол:

— Она тут ни при чём. Запишите это.

Двадцать два года безупречно хранимой тайны, армия невидимок, купленных за копейки, следствие, которое неделями билось головой о его бумаги. И за всё утро он попросил один раз — за женщину, которая не знала даже его фамилии.

Я поднялся и вышел в коридор, где меня ждал Крылов.

— Будем брать Хлудова, — бросил я через плечо. — И брать шумно.

Григорий Мартынович спросил уже в машине, почему именно так.

Взять любимца толпы ночью, без свидетелей, значит подарить ему славу мученика, которой он сам себе не добыл бы. Через неделю у каждой колонки рассказывали бы, что князь свёл счёты с человеком, который один питал город бензином, а через месяц у этой сказки завелись бы подробности, и подробности эти были бы куда живописнее правды. Слух не убивают запретом. Слух живёт чужой верой, и бить его надо тем же: пусть люди сами увидят, во что верили.

Готовили операцию два дня.

Самойлова, глава моей пресс-службы, вытащила из тетради всё, что можно было предъявить, не портя дела: количество перенаправленных колонн, даты, объёмы, адреса подставных дворов и адреса тех, кому груз предназначался. Выписки ушли в четыре газеты и в Эфирнет с рассветом того же дня, когда мы поехали к Хлудову. Показания прихвостней Грудинко легли отдельным листом. Маршруты колонн Гальчин расчертил так, чтобы понял человек, никогда не державший в руках накладной: отсюда вышло, сюда должно было прийти, сюда по факту пришло.

К колонкам у южной заставы мы приехали в девятом часу, и очередь там стояла уже с ночи.

Я вылез из машины и встал у крыла, не прячась за спинами гвардейцев. Толпа меня узнала мгновенно, и настроение у неё оказалось ровно такое, какого я и ждал. Задние приподнимались на цыпочки, передние отворачивались. Кто-то в середине, осмелев за чужими спинами, крикнул про рельсы: что чугунку свою князь соляркой залил доверху, а городу оставил табличку «Топлива нет».

Хлудов вышел на крыльцо конторы в накинутой на плечи полшубке и поклонился мне сдержанно, ровно так же, как всякому покупателю. Мягкое округлое лицо, такие же мягкие руки приказчика, вежливая готовность договариваться. Он ещё не знал, что сделать это не выйдет.

Крылов зачитал постановление громко, стоя на нижней ступени, чтобы слышали задние.

Очередь загудела, и гнев их обжигал. Я разбирал отдельные голоса: «за что человека», «один и выручал», «а вы где были». Женщина в платке крикнула, что у неё муж на этом бензине возит барина, и что она пойдёт за Матвея Прокофьевича куда угодно.

Тогда Гальчин зачитал вслух материалы дела, строчку за строчкой: тринадцатое ноября, наливная колонна, четыре цистерны, наряд дорожной конторе, груз принят подставным двором на Гончарной, отпущен Хлудову за половину цены.

Гул не оборвался сразу. Люди в очереди слушали и не понимали, куда он клонит; для них это была канцелярщина, какой они наелись за зиму.

Пробило на второй строке.

— Четырнадцатое ноября, — читал Гальчин, не поднимая головы. — Наливная колонна, шесть цистерн, наряд на городскую водокачку.

Возчик хлебного грузовика стоял третьим от колонки с двумя канистрами в руках. Я приметил его ещё из машины, потому что приметить его было легко: привычка Хлудова отпускать «по старой цене» на виду у всей очереди пожарным да хлебному обозу работала на его доброе имя лучше любой газеты, и весь Владимир знал этого мужика в лицо. Он и сейчас пришёл получать по-своему, как получал весь месяц.

Мужик опустил канистры на снег.

— Водокачка, — выговорил он в наступившей тишине, ни к кому не обращаясь. — Так в ноябре весь Заречный конец неделю без воды сидел. У меня баба вёдрами с колодца носила, а мальчонка слёг.

— Двадцать девятое ноября, — Гальчин перевёл палец на строку ниже. — Наливная колонна, восемь цистерн, наряд на пограничные заставы Стрелецкого корпуса. Груз принят подставным двором на Гончарной.

Женщина в платке, та самая, которая только что кричала громче всех, вдруг замолчала на полуслове.