Император Пограничья 29 - Евгений И. Астахов

Указ о восстановлении в должности был подписан накануне вечером и доставлен ему на дом с курьером и с извинением, которое я счёл нужным вписать в текст своей рукой. Казначей выглядел лучше, чем в день отстранения. Недели домашнего ареста он, судя по всему, проспал: румяное лицо разгладилось. Зато держался он теперь с осторожностью, которой я за ним прежде не замечал.

Белозёров поклонился, положил на край стола сложенный вдвое лист и остался стоять.

— Что это? — я поднял глаза, уже зная ответ.

— Прошение об отставке, Ваше Высочество.

Я не притронулся к бумаге.

— Садитесь, граф.

— Позвольте мне договорить стоя, — он коснулся перстня на безымянном пальце, поймал себя на этом и убрал руку за спину. — Указ об упрощённой отчётности подписал я. Ведомство, в котором двадцать два года сидел этот, с вашего позволения сказать, «человек», — тон его выдавал всё, что он думает о Грудинко, — моё. Процессы там утверждал тоже я, восемь лет назад, и с тех пор ни разу к ней не возвращался. Вы отстранили меня по подозрению, и подозрение снято. Вины на мне следствие не нашло. Слепота осталась, и она целиком моя.

— Договорили?

— Не совсем, — Германн выпрямился, и в нём проступил тот человек, который когда-то ушёл от Воронцовых, взяв фамилию матери и оставшись без поддержки рода. — Мне не нужна мягкая отставка, Ваше Высочество. Мне нужно, чтобы вы не держали при себе человека, чья ошибка обошлась княжеству в сто тридцать тысяч и оставила Стрельцов без горючего. Если вы оставите меня из благодарности, вы совершите ровно ту же ошибку, что и я: закроете глаза на неудобное, потому что человек хороший.

Я взял его прошение и посмотрел на почерк: ровный, крупный, без единой помарки. Писал набело, а значит, писал обдуманно, не в отчаянии. Лист я порвал поперёк, потом ещё раз.

— Германн Климентьевич, я тебе скажу одну вещь, и повторять её не буду, — для верности я перешёл на «ты».

Он молчал.

— Твой указ об упрощённой отчётности подписал я собственной рукой. Ты озвучил его последним пунктом, когда все устали, и объяснил, что на сверки нет времени, а горючее нужно вчера. Я согласился, потому что на тот момент ты был прав. Мы вдвоём открыли эту дверь для хищений, и сделали это, чтобы княжество окончательно не встало. Через неё вошёл вор, — я бросил обрывки в корзину. — Рано или поздно ошибаются все, кто работает. За такое я не выгоняю, лишь за трусость, предательство и за коррупцию. Ни того ни другого на твоей совести нет.

— Ваше Высочество…

— Я не закончил. Ты просидел под замком, зная, что многие уверились в твоей вине, и за это время не написал мне ни одного письма с оправданием. Ни одного. Знаешь, сколько людей на твоём месте сочли бы нужным напомнить мне весь список своих заслуг? Все до единого.

Казначей опустил голову, и я увидел, что у него дрожат пальцы. Он справился с этим за пару секунд.

— Тогда позвольте мне хотя бы переделать процессы.

— Переделаете, — снова возвращаясь к официальному тону, ответил я. — И принесёте на подпись через две недели, а не через восемь лет, — я обошёл стол и остановился напротив. — А теперь запомните ещё одно. Прежде я вам верил, потому что вы ни разу меня не подвели. Теперь я вам верю по другой причине. До этой зимы вас никто не пробовал на излом. Теперь попробовали, и вы не погнулись. Это я ставлю выше любой выслуги. Другого казначея мне не надо.

Он поднял глаза и ничего не сказал. Оправдываться этот человек не умел, а благодарить, судя по всему, не разучился.

Когда с формальностями было покончено, Германн вышел. Шаги его в коридоре звучали твёрже, чем полчаса назад.

Вечером я остался в кабинете один и разложил на столе то, ради чего я всю эту зиму и работал: сводку расхода за последнюю неделю, донесения по Стрельцам, ведомость колонок с суточной выдачей топлива и отчёт Самойловой о том, как разошлись по Содружеству четыре газетные выписки и заметки в Эфирнете.

Паника осела, и не только оттого, что я ввёл нормы. Публике показали сразу двух живых воров с именами и приговорами, публика на них посмотрела и успокоилась. Люди легче переносят беду, у которой есть виновник, чем беду, которая просто случилась.

Воры ушли на каторгу, заправочная сеть отошла в казну, а недовольство потихоньку сходило на нет. По крайней мере, тлело, а не пылало. Правда, лишнего топлива в княжестве не прибавилось ни на каплю. Вот к этому факту всё и сводилось, и никакие приговоры его не меняли.

Я подтянул к себе карту и повёл пальцем по тому, что у меня действительно имелось.

Своего сырья — нет. Котово горит в чужой земле, и когда его задавят, никто сказать не берётся. Своей перегонки — нет. Новая Письмянка стоит. Своих запчастей — нет. Установки бакинские, мастера бакинские, очередь на ремонт, как выяснилось за одно утро, продаётся. Три вентиля, и ни один из них не мой. Только два из трёх держит не судьба, а живые люди с фамилиями. С судьбой мне разговаривать не о чем, а с людьми я разговаривать умею прекрасно.

Чужое топливо, чужие склоки, чужие запасные части — на этом и стояло княжество. Всякий раз, когда где-нибудь на Каспии или на Каме кто-то из хозяев поворачивал кран, у меня в городе выстраивалась очередь. Сейчас я успокоил эту очередь перекупленными поставками, но требуется долгосрочное и надёжное решение.

Арестами такое не лечится. Те вырезают гниль, а гниль в этом деле была следствием, а не причиной. Причина сидела в самой схеме: я купил себе полгода отсрочки коротким контрактом, потому что не хотел лезть в ещё один промышленный сектор, но отсрочка вышла.

Я придвинул бумагу и начал писать, потому что думать дальше без бумаги было бессмысленно.

Первое — Новая Письмянка. Нужно заняться исцелением больного князя Тенишева. Второе — Котово. Послать людей смотреть не на пожар, а на то, что останется после него, и посмотреть, можно ли ускорить восстановление нефтедобычи. Третье — Волга и Астрахань. Рано или поздно мне придётся разговаривать с князем Вадбольским. Разговор выйдет тяжёлым. Четвёртое — надо бы наладить отношения с Баку, чтобы исключить Астрахань из цепочки и напрямую брать топливо у главного поставщика.