Император Пограничья 29 - Евгений И. Астахов

Комната вернулась вместе с болью в висках. Хоакин обнаружил, что лежит на спине, а из носа привычно капает кровь.

Он вытер лицо платком, свернул его окровавленной стороной внутрь, посидел минуту, дожидаясь, пока перестанут раскачиваться стены, и пошёл обратно.

— Приток, — выговорил он с порога, и дежурная смена расступилась перед ним, освобождая карту. — Не главное русло, сеньоры. Тварь идёт из бокового рукава и выходит на плёс кормиться, потому и рыбаки, и скот, и лодка. Не одна: чувствуется гнездо, глубина большая, дно илистое. Ход у неё поперёк течения, ей всё равно, куда идёт вода. И зимует она там, где лёд стоит крепко.

— Который рукав? — Огнев уже держал карандаш.

— Северо-восточный. Я не картограф, полковник, я скажу только, что от того места, где нашли лодку, до её норы ближе, чем до города.

Начальник штаба обвёл на кальке овал, отступил и негромко выругался.

— Виноват, Ваше Благородие. Этого рукава нет ни у одного полка в маршрутах. Он замерзает первым, катер не пройдёт, а пеших дозоров мы туда не гоняем: незачем.

— У каждого был свой кусок узора, — командующий наконец закурил. — Собрали здесь. Записывайте: гнездо Бздыхов в притоке, подтверждено показаниями жителей и следовым признаком, провести разведку на этой неделе.

Хоакин сел, взял стакан воды и подумал, что за одну минуту его дар дал этим людям столь многое, что превратил догадки в полноценный план действий.

Донесение с южного участка пришло в разгар совещания. Машина отработала у него на глазах.

Дежурный капитан принял сообщение на магофон, прочёл вслух ровно и без выражения: у Гороховца ночью двое сторожей с известкового карьера видели движение в старой выработке, один не вернулся. Второй дежурный, не дожидаясь ни приказа, ни разрешения, раскрыл прошнурованную книгу и повёл пальцем по столбцу.

— Признаки соответствуют третьему уровню, — доложил он. — По нему полагается минимум рота и запрос Ордену на одного рыцаря сопровождения. Решение принимает дежурный по штабу без доклада командующему.

— Принимаю, — капитан щёлкнул колпачком ручки. — Василий Евгеньевич, книгу.

Второй дежурный развернул книгу к нему и придержал страницу.

Приказ ушёл через четыре минуты. Хоакин засёк по своим часам, потому что не поверил.

Всё это время командующий сидел неподвижно и смотрел не на дежурных, а на стенные часы, и в лице у него было такое старательное безучастие, что чужак понял: этот человек сейчас изо всех сил не вмешивается и получает от собственного бездействия удовольствие, какого не получал от иных побед.

«Я видел канцелярии половины Иберии, — думал Хоакин, вертя в пальцах карандаш. — В Мадриде такая бумага шла бы три дня и легла бы под сукно, потому что никому не хочется подписывать первым. Здесь мальчишка двадцати пяти лет двинул полторы сотни человек, потому что ему так велела книга, и никто даже не оглянулся на начальство».

Боялись тут не подписи, а того, что не успеют.

Ближе к концу совещания штаб занялся тем, чего Хоакин от него не ждал вовсе.

Огнев раздал полковым разнарядки: сколько человек каждому полку выставить на курсы для обучения магически-одарённых при монастыре Ордена, сроки, требования, порядок замены. Списки составлялись не на глаз — их брали из новой картотеки, куда за ноябрь свели всех, у кого в полках хоть раз отмечали дар. Дальше называли первые имена в отдельный отряд, о котором за столом говорили «кулак» и который пока существовал только на бумаге; офицеры торговались за своих лучших упрямо и обстоятельно. Последними ушли заявки на выпускников академии, с оговоркой, что берут только весной и только по общим правилам.

Ибериец слушал и укладывал информацию у себя в голове.

Штаб видел поле и тут же им распоряжался: собирал крохи снизу, складывал в картину, а сверху раздавал людей, сроки и цели. Такую машину не строят за месяц, и Хоакин, которому Коршунов обмолвился, что летом ничего этого не существовало, отказывался понимать, как это сделано.

— Меня беспокоит другое, — барон Пожарский поднялся и подошёл к карте. — Полковник, покажите мне на этой стене все притоки.

Огнев подошёл и молча провёл рукой по северо-востоку. Флажков там не было ни одного. Кальку в том углу вообще не расчерчивали, потому что нечего было наносить.

— Вот, — барон постучал костяшкой по пустому углу кальки. — Мы полгода смотрели на большую воду, потому что по ней ходят суда и по ней пришли твари в прошлый раз. А они ушли в рукава. Зимой рукава подо льдом, летом заросли, дозор туда не идёт, лодка не проходит. Белое пятно на четверть карты.

— Буи, — вырвалось у Хоакина прежде, чем он успел подумать.

Все повернулись к нему.

— Простите, сеньоры. Я читал отчёт по Рыбинскому дельцу, — ибериец поднял ладони. — Там выставляли артефактные буи барона Арсеньева и получали сводку по глубинным перемещениям Бездушных. Их дали на один бой и сняли.

— Их поставили на один бой, потому что больше не было, — задумчиво сказал Огнев.

Командующий раздавил самокрутку в пепельнице.

— Пишите в протокол отдельным пунктом. К весне — постоянная сеть по всей водной системе, включая рукава, и своя служба, которая её обслуживает. Зимой промерить и составить карту точек, чтобы по вскрытии льда не тыкать наугад. Разведку по льду начинаем с этого рукава.

— Людей на промер где брать? — спросил Дьяков уже без всякой язвительности, деловито.

— У вас и возьму, полковник. Участок ярославский, вам первому и мёрзнуть. Шапку не забудьте, — на губах Стефана мелькнула и пропала улыбка.

Совещание кончилось в шестом часу, когда за окнами стемнело.

Гнездо в притоке пометили на кальке красным и подписали внизу: первая цель формируемого отряда. Смену сдали и приняли под роспись, и один из новых офицеров немедленно взялся за вечерние флажки.

Хоакин застегнул пальто у двери и оглянулся.

У карты остались двое. Седой полковник и человек в куртке без знаков различия стояли плечом к плечу и курили, показывая друг другу что-то на пальцах, и разговаривали так тихо, что слов было не разобрать. Лампа над картой светила им в спины, и от этого оба казались вырезанными из чёрной бумаги.

Испанец постоял ещё секунду.

Он видел, как строят державы. Видел княжеские дворы, где государственные дела творились шёпотом в галерее и подписью под наспех состряпанным указом, видел наваррские дворцы, где судьбу провинции