Император Пограничья 29 - Евгений И. Астахов

class="p1">Смотреть на такое было приятно, и князь не отказывал себе в удовольствии. Он вообще уважал людей, которые торгуются по делу, и презирал тех, кто торгуется из самолюбия. Шешуков выбил из него за прошедшие часы четыре вещи: сохранение выборного схода и городских уложений, поставку топлива из накопленных симбирских запасов по твёрдой цене до весны и слово, что княжеская береговая охрана будет гонять ватаги от ставропольских плёсов. Четвёртым стало обещание не ставить гарнизон в самом городе, а держать его за стеной, у пристани.

Обо всём остальном они не говорили ни слова, потому что всё остальное было решено ещё осенью, когда у Ставрополя кончилась солярка и город впервые за сто лет не смог вывезти собственную рыбу.

— Стало быть, договорились, — городской голова поднялся и одёрнул пиджак. — Сход я уговорил ещё в ноябре, Ваша Светлость, сегодня оставалась одна цифра. Наши-то поначалу гудели, а как узнали про топливо и про уложения, бузить перестали.

— Даже мелкие детали важны, Гаврила Пантелеевич.

— И ещё, — Шешуков помялся у двери. — Вы бы, Ваша Светлость, велели своим людям на пристани нашего десятника не задирать. Он мужик хороший, только глухой на одно ухо, а они думают, будто он нарочно не отвечает.

— Велю.

Дверь за ним закрылась.

Максимилиан Платонович подошёл к окну и посмотрел вниз, на Волгу, лежавшую в декабрьском тумане и ещё не вставшую целиком: у берегов тянулись белые языки, посередине шла тёмная вода, и по ней с верхов ползла шуга[2].

Городской голова уехал довольный. Он увозил домой полученные от нового господина обещания, и был совершенно уверен, что провёл переговоры хорошо. По-своему он был прав.

Князь закрыл первую из двух дыр в собственных владениях: между Симбирском и Сызранью у него теперь имелась своя стоянка

Всякий, кто хоть раз возил груз вверх или вниз по реке, знал, ценность этой точка. Караван, вышедший из Симбирска, до сих пор шёл до нижних перевалочных баз без единой своей стоянки, а на чужой стоянке караван платил за место у причала, доливал топливо по чужой цене и терял сутки, дожидаясь, когда причал освободится. Теперь стоянка становилась своей. Вся его линия по Средней Волге распрямлялась разом, и стоило это ему малых средств, которые Шешуков унёс с собой как великую победу.

Максимилиан Платонович вернулся к столу и потряс серебряным колокольчиком.

Управляющий делами вошёл сразу же: он стоял под дверью и даже не сделал вида, что оказался тут случайно.

Мокшанов служил при князе одиннадцатый год, был сух, лыс и тих, носил при себе плоскую книжицу в чёрной обложке и не расставался с ней даже во сне. В книжицу он писал всё, и всё, что туда попадало, делалось в срок.

— Из Самары ответили, Ваша Светлость.

— Читай.

Управляющий развернул лист и заговорил, старательно очищая голос от выражения:

— «Князь Ростислав Данилович Аничков, отвечая на предложение о союзе речном и таможенном, имеет честь уведомить, что Самара, будучи городом древним и природным, в опеке сызранского выскочки не нуждается, а равно не нуждается и в поучениях касательно ведения хлебной торговли, каковую вела прежде, нежели род Киндяковых сделался хоть кому-либо известен», — управляющий поднял глаза. — Дальше про древность рода, три абзаца.

— Не надо.

Киндяков забрал письмо, посмотрел на подпись, крупную, с завитком, писанную явно с наслаждением, и аккуратно положил лист в папку. Обиды он не почувствовал никакой. Отказ был заложен в расчёт, а грубость шла к нему бесплатным довеском. Огорчить князя мог только другой ответ — тот, после которого собственный план пришлось бы переделывать

— Игнатий Саввич, посчитайте мне ещё раз Самару.

— Считал вчера, Ваша Светлость, — Мокшанов раскрыл книжицу и в неё не заглянул. — Хлебная биржа, четыре причала под баржу, элеватор на тридцать тысяч тонн, канатный завод, две страховые конторы. Через самарские весы проходит две трети зерна с Заволжья. Пошлины у Аничкова умеренные, и потому к нему идут даже те, кому не по дороге.

— Значит, добром не отдаст.

— Ваша Светлость, такой город я бы и сам не отдал, — управляющий позволил себе вежливую улыбку.

Князь кивнул. Всё сходилось. Ставрополь-Волжский достался ему за гроши, потому что тонул и хватался за любую протянутую руку. Самара не бедствовала: она сидела на хлебе и на транзитных пошлинах, и предложить ей было нечего; у неё уже имелось всё, ради чего города и ложатся под более богатого соседа.

Купить нельзя. Значит, придётся брать силой.

Никакого удовольствия в этой мысли не было. Война означала сожжённые пристани, разбежавшихся работников, полтора года разорванных договоров и возможное послевоенное разбирательство в Переславской Палате, где придётся кормить адвокатов и изображать скорбное лицо. Максимилиан Платонович предпочёл бы заплатить. Аничков лишил его этой возможности собственной рукой, и, судя по завитку под подписью, сделал это с большим удовольствием.

— Кто теперь стоит во главе речных ватаг?

Мокшанов перевернул страницу.

— Наум Бирюк, Ваша Светлость. Тридцать восемь лет, бывший бурлацкий артельщик. Держит участок от Хвалынска до Вольска, под ним восемь лодок и, по разным подсчётам, от полутора до двух сотен людей.

— Что за человек?

— Относительно неглуп. Умеет считать, добычу делит честно, — сухо отозвался управляющий.

— Зови. Не сюда, разумеется.

— На Кашпир, Ваша Светлость?

— На Кашпир. И пошли туда Аксакова. Пусть объяснит нашему «лихому пирату», — княхь хмыкнул, — что от него требуется.

Мокшанов записал и остановился с карандашом на весу — верный признак того, что он собирается сказать то, о чём князь не спрашивал.

— В серебре он заинтересован меньше, Ваша Светлость.

— Знаю, — Киндяков усмехнулся. — Он возьмёт солярку.

Вот это и было самое любопытное в нынешнем году, и князь думал об этом уже которую неделю с холодным интересом человека, у которого на глазах меняются правила игры.

Всю свою жизнь Максимилиан Платонович прожил при простом законе: серебро покупает наёмника, чиновника, судью, свидетеля, пристань и оружие. Осенью этот закон мироздания работать перестал. Верхневолжские промыслы встали, южные горели, готовое топливо сделалось вещью особо ценной, и вдруг выяснилось, что серебро покупает всё, кроме одной вещи.

Тот, у кого были баки, теперь нанимал разбойников. Тому, у кого баков не было, разбойники вежливо отказывали, сколько бы он ни сыпал монет на стол. Бирюк со своими восемью лодками зимой не пойдёт никуда без горючего, и потому Бирюк придёт к тому, кто нальёт, и