Император Пограничья 29 - Евгений И. Астахов

Такие либо ладят, либо топят друг друга, и второе всегда дороже. Я предпочту поладить. Он, судя по всему, человек прямой и торгуется плохо, а с теми, кто плохо торгуется, договариваться выгоднее всего.

Он подвинул к себе чистый лист и взял ручку.

— Пишите, Игнатий Саввич. Капитану Чёрной Бороде, — Максимилиан Платонович усмехнулся, будучи в хорошем настроении, — Науму Бирюку, в смысле, топливо отпустим с симбирской базы, вперёд четверть, и ни бочки сверх того, остальное по ходу дела. Береговой охране — выйти на ставропольский плёс, пусть город увидит, за что платит. Хлебные конторы в Самаре предупредить негласно, чтобы к весне вывозили что успеют, и запомнить, кто нас послушал.

Мокшанов писал не поднимая головы.

— И последнее, — сказал Киндяков, закрывая папку, — Аничкову ответьте вежливо. Поблагодарите за прямоту и пожелайте крепкого здоровья. Оно ему понадобится…

[1] Плашкоут — грузовое судно с малой осадкой и упрощённым очертанием наружной поверхности (обводом), барка с высокими бортами, баржа сухогрузная.

[2] Шуга (иногда «шорош») — рыхлая ледяная каша, которая образуется в воде при резком похолодании: мелкие кусочки льда плавают вперемешку с водой. Пока льда немного, шуга ещё течёт вместе с водой, но течёт медленнее, чем чистая вода. Если льда становится слишком много, шуга слипается и течь перестаёт — начинаются заторы.

Глава 12

Три прошнурованные книги легли на стол одна поверх другой, и столешница отозвалась коротким скрипом. Уланов Тимофей Михайлович выравнивал стопку дольше, чем требовалось, подбивая корешки в одну линию, и по этой возне я понял, что глава Военного приказа с ними расстаётся неохотно.

За окном третьи сутки мело. Снег шёл ровно, без ветра, наметая у крыльца сугроб до перил, и караульный у ворот раз в четверть часа обивал сапоги о столб. Двойной глухой стук долетал до кабинета и обрывался. Освещение я держал скупым: над столом горел один светокамень, и углы тонули в темноте.

Артём Стремянников разложил свои бумаги веером, точно игральные карты. Коршунов садиться не стал вовсе: начальник разведки и контрразведки встал у книжного шкафа, скрестил руки и оттуда видел разом и стол, и дверь в приёмную.

Четвёртый сидел справа, прямой, как на смотру, положив закрытую папку на колени, и к бумагам не притрагивался: ждал, когда спросят.

Боярину Полетаеву было около сорока. Военная выправка читалась в нём крепко: он и в кресле сидел, как на смотру, а руки на папке лежали неподвижно. Указ о создании Разрядного приказа я подписал неделю назад и позвал его нового начальника сюда не просто докладывать, а показать, чего он стоит на самом деле. Вывеску на дверь ещё не привинтили, всё ведомство помещалось пока в трёх комнатах нового здания, а также в голове одного человека, и он сидел передо мной, впервые допущенный к столу, где решают государственные вопросы.

За дверью ждал Руслан Ракитин.

— Начнём с людей, — я кивнул Полетаеву. — Сергей Михайлович, вам слово.

Он раскрыл папку и заговорил, не заглядывая в неё. Голос был ровный, суховатый, ни одного придворного оборота.

— Здесь сведено всё, что привезли ревизионные комиссии, Ваше Высочество: три журнала по единой форме — люди, вооружение, снабжение. По девяти землям под вашей рукой числится двести четырнадцать воевод. Из них семьдесят три поставлены прежними князьями, и ни один из них за всю службу ни разу не проходил переаттестации. Некоторые сидят на месте по 20–30 лет. Считали поимённо, с построением и перекличкой, оттого и вышел месяц вместо двух недель.

— Претензии к порядку проверки есть?

— Жалоб… — Полетаев задумался, — … девятнадцать штук. Все девятнадцать я прочёл. Восемнадцать по существу пустые. Одна справедливая: в Ащерино возле Коврова комиссия объявила тревогу в тот час, когда полдружины помогали тушить пожар, и записала им сорок минут сбора. Я велел перемерить.

Коршунов у шкафа коротко хмыкнул.

Комиссию собирал Уланов, и тревогу в той деревне объявляли его люди. Жалоба на них лежала у Полетаева в руках, и он мог подать её при князе и при всех. Озвучил же ровным голосом и без злорадства, и сам же велел перемерить. В Приказах чужой промах обычно придерживают до подходящего случая, как козырь. Этот поступил иначе.

— Что по оружию, Тимофей Михайлович?

Уланов придвинул вторую книгу, и складка между бровями у него стала бороздой.

— Сто девять арсеналов, Ваше Высочество. У остальных оружие по избам да по амбарам, там и описи нет. В сорока одном опись расходится с наличием. Где на две единицы, где на две трети склада, и всюду одна отговорка: в ремонте или сломалось безвозвратно. Бумаг на ремонт или списание нет нигде. Ни наряда, ни расписки мастерской, ни сроков починки.

— В ремонте… — повторил Коршунов от шкафа так, будто выплюнул. — Прохор Игнатич, я эту песню, ядрёна-матрёна, слышал и в разведке, и потом на службе Уваровых. В починке лежит то, что можно починить. Половину этих стволов банально пропивают, а вторую половину продали давным-давно и с тех пор надеются, что оно как-нибудь само спишется.

— Сколько из сорока одного находится в Пограничье?

Уланов раскрыл книгу, повёл глазами по столбцу и поднял голову.

— Так не считали, Ваше Высочество. Считали по княжествам.

— Считайте по Пограничью.

Я вытянул из-под бумаг карту и развернул её поверх раскрытых книг.

— Одна и та же недостача имеет разные последствия в зависимости от того, где находится склад. В каком-нибудь Суздале мне на неё плевать: там за спиной ещё четыре города и подвоз можно сделать быстро. Меня занимает полоса от Вологды до Ярославля, где между складом и тварями нет ничего, кроме Стрелецких патрулей и пограничников. Если из ваших сорока одного в Пограничье стоит хотя бы десяток, то весной, когда сойдёт лёд и встанет распутица, туда уже ничего не довезёшь, и прорыв, если он случится, мы будем затыкать тем, чего у нас нет.

— К утру посчитаю, — глава Военного приказа уже писал.

— Я запомню. Вторым листом укажите, что закрывается переброской с тыловых складов, а что придётся покупать. Срок на восполнение ставлю до начала весны. Кто не уложится, придёт и объяснит мне лично, отчего склад, вычищенный вором за одну ночь, у него не наполняется четыре месяца.

Карту я свернул и убрал обратно под бумаги.

— Что по деньгам, Артём Николаевич.

Стремянников выдвинул из веера один лист и накрыл ладонью