Император Пограничья 29 - Евгений И. Астахов

— Тяну, — подтвердил Полетаев спокойно.

— На каком основании? — поинтересовался я.

— На том, — отозвался Полетаев, — что у Диденко из ста сорока единиц оружия девяносто в мае забрали в Гаврилов Посад под перевооружение, по вашему же наряду, Тимофей Михайлович. Новые ему не пришли, старые не вернулись. Наряд подшит в вашей книге на сорок седьмом листе. Патронов у него четыре цинка на полторы сотни бойцов, тулупы на людях штопаные третью зиму. Дружина собиралась час, потому что половина стояла на реке с баграми: третий год ледоход сносит им мост, хотя постройка полноценного каменного моста числится за Дорожным приказом, и потому лёд бойцы ходят ломать сами. И опись у него сходится до последнего патрона. Человек не гнилой, человек без ресурсов. Выгонять его за то, что мы сами его оставили в такой ситуации, я не стану.

Уланов посидел молча, шевеля губами, потом раскрыл свою книгу, добрался до нужного листа, нашёл наряд и прижал его пальцем.

— Виноват, — выговорил глава Военного приказа. — Снимаю возражение. Оружие прикажу вернуть в кратчайшие сроки.

Ошибка, которую я обещал ему, вылезла даже не через год, а через четверть часа. Час назад Полетаева тут держали за чужака, которого посадили для виду. И вот он нашёл ошибку Военного приказа в их же документах. При этом злорадства с его стороны не было ни в одном слове, и это запомнят лучше всего.

Я смотрел на него и в который раз обдумывал собственный выбор.

Наше знакомство состоялось два года назад, когда он привёз в Угрюм сына, парня средних способностей, и на вопрос, отчего не в Тверь и не в Москву, ответил, что везёт Дмитрия учиться делу, а не реверансам. Тот середняк потом взял с командой Угрюма золото турнира, и отец на трибуне не сказал ни слова, только кивнул: ставка сыграла.

Аристократ, ставящий результат выше родословной, в наших краях зверь редкий, а весь смысл затеянных мною реформ как раз в том, чтобы заслуги по службе перевесили голубую кровь.

Потом он забрал сюда и семью, когда переезд ещё не сулил никакой выгоды, и родовое поместье с роднёй у него остался в Твери, а сидит он здесь. Такому человеку новый Приказ и отдают: он дважды выбирал не то, что выгоднее, а то, что принесёт больший результат, и никто его к этому не принуждал.

При этом Полетаев был чужим для всех людей в моих землях. Не владимирский, не угрюмский старожил, не из ближнего круга, и ни одна из здешних клик[1] не могла прочесть его назначения как своё усиление. Вдобавок будет гораздо проще, если управлять дворянами будет дворянин. Подчинение воевод простолюдину знать сочла бы оскорблением и здесь я не видел особого смысла намеренно провоцировать их. С Полетаевым спорить куда труднее, потому что по сословию он им свой.

Имелся и последний резон, о чём я думал, подписывая указ. Тверич во главе ключевого Приказа — сигнал всякому приезжему и тем, кто только заглядывается, что двери наверх у меня открыты не одной только старой гвардии.

— Утверждаю все четыре категории, — сказал я.

— Есть ещё одна фамилия, Ваше Высочество, которой в докладе нет — Полетаев перевернул лист. — Майор Веремеев возглавляет Гаврилов Посад вместе с управляющим Чернышёвым и техническим директором Арсеньевым. Возглавляет временно, с тех пор как погиб майор Молчанов. Однако временно — это по факту уже девятый месяц. Хорошо бы узаконить его статус или поставить другого человека.

— Н-да… Верно. Утверждаю. И положите ему жалованье по должности, а то он девятый месяц тянет Бастион с гарнизоном на батальонном окладе.

— Сам не просил, — вставил Стремянников. — Я проверял. Ни одного рапорта о содержании, ни единой строчки.

— Мужик-булыжник, — уронил Коршунов от шкафа. — Такие сами не просят, за них надо помнить.

Я подписал первую страницу отчёта и положил ручку.

Внизу хлопнула дверь караульни, и по двору пошли голоса сменяющегося поста.

— Зовите Ракитина.

Он вошёл строевым шагом, вытянулся у порога и доложился по всей форме, чего я от него не слышал ни разу за всё знакомство. Пышные гусарские усы у боярина обмёрзли с дороги и теперь оттаивали, светлые волосы прилипли ко лбу, а под глазами лежала синева человека, который в дороге не спал вовсе. Простоватое честное лицо было каменным.

Он приготовился защищаться.

— Ваше Высочество, разрешите доложить прежде, чем вы начнёте, — выпалил Руслан, и стало ясно, что речь эта у него давно готова.

— Докладывайте.

— Я знаю, за что вызван, — он смотрел мне в переносицу тяжело и не мигая. — Приказа у меня не было, и я это понимал. Только за Неклюдовом стоят три деревни, куда зимой не доходит ни один патруль, и если бы я ждал бумаги из Угрюма, там сейчас никого бы не было. Людей отдавал своих, патроны свои, из собственного запаса, ни рубля казённого не тронул. Если кому за это и отвечать, то мне одному. Соседи брали по моему слову и ни в чём не виноваты.

Он выдохнул и замолчал.

Коршунов с интересом разглядывал потолок.

— Родион, — позвал я. — Всё посчитали?

— И посчитали, и записали, Ваше Высочество, чтобы в указе стояли цифры, а не слова, — Коршунов раскрыл свой лист. — За осень боярин Ракитин отдал в чужие руки двадцать восемь ящиков патронов, четыре пулемёта с расчётами, поставил у соседей девять сигнальных вышек и обучил при себе, за свой счёт, сто с лишним человек из четырёх воеводств. Причём три вышки — в Муромской земле, которая ему вообще никаким боком. Своей областью он давно не ограничивается, Ваше Высочество. Он второй год держит округ, которого нет на бумаге.

Ракитин побагровел до корней волос.

— Ваше Высочество, я…

— Помолчите, Руслан Варламович, — общались мы не наедине, поэтому приходилось соблюдать определённую дистанцию.

Я встал и обошёл стол. Он следил за мной, не поворачивая головы, и на скуле у него ходил желвак.

— Вы явились сюда защищать своих соседей и в этом преуспели, — я остановился напротив. — Теперь послушайте, зачем вас вызвали на самом деле. Указом с сегодняшнего числа учреждается первый Пограничный округ. В него входят ваши деревни и все четыре соседа, за которыми вы присматривали. Головой округа ставлю вас, и не для вида: дружины четырёх воеводств при тревоге идут под