Император Пограничья 29 - Евгений И. Астахов

к Чаадаеву. — Артём возвращается во Владимирский корпус сегодня же. Наказание — по уставу, за самовольную отлучку, и ни на день больше. Елисей Спиридонович, я знаю, чего вам сейчас хочется. Устав и точка. Ломать его за то, что он оказался упрямее, чем положено в тринадцать лет, не нужно.

— Есть, Ваше Высочество, — по лицу полковника прошло что-то похожее на облегчение.

— Теперь правило, Ксения Дмитриевна, и оно шире одного случая, — я обвёл взглядом трапезную и подвинул магофон ближе. — Первое. В послушники, на курсы, в стажировки и в любую ведомственную службу берём детей не младше пятнадцати лет. Второе. Поодиночке агитацию для талантливых детей в коридорах не проводим. Это запрещено. Отбор идёт только открытым способом: все ведомства разом, в один день и при всех рассказывают ученикам о своей службе. Орден, Стрельцы, армия, Приказы — каждый выходит и говорит, чем занимается и чего требует от будущих работников. Пускай зовут, а не сманивают. Третье. Из Академии тоже никого не берут до выпуска: сначала диплом. Четвёртое, и оно важнее первых трёх. Выбор делает сам ученик. Ни директор, ни ведомство, ни я. Это его право, и отнять его нельзя ни приказом, ни уговором, ни моим именем. Кто попробует, будет отвечать передо мной лично.

— Мне всё ясно, Ваше Высочество. А вот это вот, то, что вы сейчас придумали, как назовём? — спросила Лопухина из трубки. Голос у неё стал деловым, и я почти услышал, как она пододвигает к себе бумагу.

Я посмотрел на мальчишку. Он поднял голову, и в глазах у него было уже не ожидание приговора, а растерянность.

— День жизненных путей, — сказал я. — Пусть каждый сам выберет, кем хочет стать.

Потом я говорил уже только ему.

— Артём, ты добрался сюда сам, зайцем, в мороз, и это я запомнил. Возьму тебя за это раньше срока, завтра под тент в грузовик полезут двадцать человек, и половину привезут мёртвыми. Поэтому вырасти и возмужай. Орден никуда не денется, Гранд-командор от старости не рассыплется, курсы будут работать и через два года, и через пять, — я выдержал паузу. — И запомни ещё одно. Сбежишь второй раз, тебя не возьмёт никто. Ни Орден, ни Стрельцы, ни я. Даю слово.

Малец попытался ответить и не сумел. Только дёрнул подбородком и торопливо, зло вытер выступившие слёзы на лице рукавом шинели, будто наказывал себя за слабость.

Через два года ради него встанет очередь, и Орден в ней будет не первым. Человек, который дословно помнит услышанное один раз, покажется Коршунову ценнее любой роты; понадобится он и академии Генштаба, которой пока нет нигде, кроме как в моих планах. Мальчишка сидел, растирая покрасневшие глаза, и понятия не имел, что за него уже начали спорить руководители будущего.

Чаадаев увёл его к машине, придерживая за плечо. Со двора донеслось, как хлопнула дверца.

Дитрих смотрел им вслед через оконный переплёт и заговорил не сразу.

— Через два года с небольшим, — уронил Гранд-командор, — я его встречу у ворот, Ваше Высочество. По вашим правилам, в открытый день, при всех и в свою очередь, — он повёл плечом, поправляя плащ. — Из зайцев, если их не образумить вовремя, выходит лучший материал.

Я вышел на крыльцо. Немецкий язык с плаца звучал теперь ближе, и к нему добавился ровный гул тридцати человек, тянущих одну и ту же ноту.

Мальчишка не был исключением, и в этом всё дело. По койкам девяти земель лежат тысячи таких же, и каждый выбирает себе дорогу из того, что услышал после отбоя. Значит, день жизненных путей нужен не одному Владимирскому корпусу и не к следующей зиме. Сроки Лопухина получит сегодня же.

Я пошёл на плац.

Его вычистили качественно, и по снежному валу вдоль стены тянулся ряд воткнутых шестов с лоскутами на макушках: мишени. Три десятка Стрельцов стояли в две шеренги, без оружия, в одних поддоспешниках, и от них поднимался пар.

Вёл занятие Вернер, и лучшего выбора Дитрих сделать не мог.

Грузный саксонец расхаживал перед строем в расстёгнутом плаще, не обращая внимания на мороз, и в третий раз повторял одно и то же.

— Не рука! — рявкнул он, и ближний Стрелец вздрогнул. — Рука есть указка, — сильный акцент и странноватая речь порой сбивала слушателя с толку. — Тянешь отсюда, — рыцарь коротко ткнул бойца костяшками пониже грудины. — Ты держишь форму здесь, а рукой только показываешь, куда. Ещё раз.

Ученик развёл ладони, и между ними встал рваный клок огня, задрожал и осыпался искрами в снег.

— Плохо. Ещё раз.

Весной этот самый человек называл автоматы костылями для немощных и отказывался брать в руки штуцер, считая порох позором для рыцаря. Штуцер он взял в ночь искусственного Гона, когда у защитников кончился резерв, и с тех пор о костылях не вспоминал ни разу.

Стрельцы-ученики злились. Сорокалетний десятник в шестой раз переставлял ладони и сопел в бороду, во второй шеренге стискивали челюсти, а один боец сплюнул под ноги и тут же оглянулся — не заметил ли инструктор. Ни один из них не сказал ни слова поперёк. Или они, или их соратники, стояли на этих стенах в ту же ночь и своими глазами смотрели, как орденская магия слизывает со Стриги хитин слоями, а на выжженном поле за воротами слепящая точка ходит кругами вокруг рогатого Жнеца, пока туша не валится в снег.

— Утром муштра, вечером ваша часть, — Дитрих кивнул на дальний конец плаца, где под навесом сидели двое штатских с журналами. — Свободные часы они отдают методикам поглощения Эссенции. Профессор оставил здесь двух своих людей вести замеры. Такого прироста без этой информации новые маги не показали бы никогда.

— А то ж! — отозвался Синеус. Брат стоял, сунув руки под мышки, и следил за плацем с выражением скупщика, проверяющего товар. — Порознь ни у кого не выходит. В академии умеют объяснить, но гонять некому. В Ордене гоняют насмерть, но объяснить некому. Здесь сложили одно с другим.

С края плаца, у оружейного сарая, за занятием дольше нас наблюдал ещё один человек.

Сержант Долматов Фрол Никанорович приехал двумя днями раньше нас и с тех пор ходил по монастырю со списком. Коренастый, в тёплой шинели, с аккуратно подстриженными усами и волосами цвета соломы, он разглядывал строй цепко и молча, шевеля губами: сержант считал.

Из этого набора и