Император Пограничья 29 - Евгений И. Астахов

— Живой!.. — выговорил он.

— Да я в порядке, Елисей Спиридонович, чего вы… — совсем уж смущённо протянул Артём.

Лучше бы он молчал.

Полковник шагнул бли, взял мальчишку за плечи и встряхнул один раз, коротко, так, что мотнулась голова. И сразу отпустил, будто испугался содеянного.

— В порядке, — сказал он очень тихо. — Ты у меня в порядке. Я тебя уже похоронил. Ты это слово понимаешь? Похоронил!

Генадьев уткнулся глазами в пол.

— Ваше Высочество, я двое суток поднимал по тревоге весь Владимир, — Чаадаев говорил ровно, сдерживая эмоции. — У меня наставники решили, что его выкрали. Он же тогда опознал полсотни всяких убл… негодяев. У каждого, кого, остались братья, кумовья и должники. Я приказал Сыскному искать тело.

Он перевёл дух и добавил, глядя уже не на меня, а на мальчишку:

— А он, выходит, в кузове уехал. Болван!

Кабинета под такой разговор в монастыре не нашлось, и мы перешли в трапезную. Длинный стол на полсотни мест, лавки, закопчённые своды, узкие окна во двор. Окна выходили на плац, где уже началось занятие: сквозь двойные рамы доносился лающий счёт и сухой хлопок воздуха над неудавшимся воздушным заклинанием. Мечта, ради которой Артём сюда ехал, шумела в двадцати шагах от него, за стеной.

Магофон поставили в торце стола. Ксения Дмитриевна Лопухина, глава Учебного приказа, сидела в Угрюме, и вытаскивать её сюда по зимней дороге я не стал. Слышать это она была обязана: правило, которое я собирался объявить, предстояло оформлять её Приказу.

Первым заговорил Чаадаев.

— Я за них отвечаю головой, Ваше Высочество. Не по уставу — головой, — полковник стоял, хотя ему предложили сесть. — Если сегодня побег кончается исполнением мечты, то к весне у меня побежит полкорпуса. Побегут даже не ради магии, а просто туда, где интереснее. И второе. Фамилию ему дал я, при записи, потому что своей у него не было. Он её носит бережнее, чем иной боярин — родовой герб. Я его из уличной грязи вытащил и обратно улице и шпане не отдам. Никакой! — на этих словах он покосился на представителей Ордена, так что несложно было догадаться, что и тех тоже записали в ряды шпаны.

— Отдавать никто не предлагает, — заметил Дитрих.

— Пока не предлагает, — буркнул директор Кадетского корпуса.

Магофон зашуршал, и голос Лопухиной прорезался громко.

— Ваше Высочество, дело не в одном мальчике. Сегодня его забирает Орден, завтра Стрельцы приезжают в корпус за старшим потоком, послезавтра Тайный приказ увозит того, кто ему приглянулся, и всё это без единой бумаги, кто как договорится. Через два года у меня не будет учебной вертикали. У меня будет ярмарка, где ведомства растаскивают детей по коридорам. Что бы вы сейчас ни решили, это станет прецедентом, поэтому решение должно выйти отсюда чётким понятным правилом. Иначе его перескажут двадцатью разными способами и каждый в свою пользу.

— Правило непременно будет, — оборвал её я. — Слушайте дальше, Ксения Дмитриевна, вам его исполнять. Что скажут остальные?

Дитрих отошёл к окну и заговорил оттуда, не оборачиваясь.

— Дверь Ордена открыта всем одарённым, и я её закрывать не намерен: из веры, которая привела сюда этого мальчика, вырастают лучшие рыцари. Вопрос здесь в ином, — он всё же повернулся, и насмешки в его глазах не было. — Ваш кадет присягал корпусу. Я не приму в послушники того, кто нарушил первую свою присягу. Орден клятвопреступников не берёт, Ваше Высочество, и мне неважно, тринадцать ему или тридцать. Отпустит его корпус, тогда приму хоть завтра.

Ничего другого я от него и не ждал. Орден крайне щепетильно относился к клятвам, и разбирать это вслух было пустой тратой времени.

Синеус хмыкнул и затушил самокрутку о край печной дверцы.

— Скажу на своём примере. Курс по Стрельцам рассчитан на взрослых, — брат сидел на лавке боком, локтем на столе, и на полковника смотрел без всякого почтения к чину. — Мальчишка его не потянет. И не потому, что слаб характером, а потому, что ещё не вырос.

Он подождал, не возразит ли кто, и продолжил.

— Уверен, что и здесь даже послушников гоняют так, что взрослые мужики засыпают, не раздеваясь. В первый же день мальчишка окажется последним и останется последним до конца. И понимать это будет лучше всех. К февралю его отчислят, и отчислят за дело. А теперь представьте, чем это для него кончится. Сутки он лежал в кузове ради этого шанса. Мороз и голод он пережил. Отчисления не переживёт. Возьмите его в пятнадцать, когда окрепнет и потянет физуху наравне с остальными ребятами, и получите бойца. Возьмите сейчас — получите человека, которого один раз выставили за дверь. Такое помнят до старости.

Чаадаев на словах про отчисление коротко кивнул сам себе. Этот довод он принял быстрее прочих, и понятно почему: он был в его пользу.

— Позвольте, — Карпов, молчавший всё это время, заговорил быстро, как человек, который боится, что его перебьют. — Я хочу сказать по своей части. В Академии Угрюма простолюдинов сейчас больше половины. Пятьдесят семь процентов от общего числа учащихся, если считать вместе с целевым набором. Мальчик сказал, что туда берут одних знатных. Это неправда с первого дня существования академии.

Карпов ждал своей очереди с той минуты, как я не дал ему открыть рот в кладовой. Зачем он вообще полез озвучивать очевидное, непонятно, все и так прекрасно понимали правду. Возможно, уязвлённое самолюбие.

В трапезной стало тихо, и через двойные рамы донёсся мерный счёт занятия.

Мальчишку привели и посадили на край лавки. Он сидел, зажав ладони между коленями, и смотрел в столешницу.

— Всё, что вы сейчас перечислили, объясняется одним, — я говорил не мальчику, а подчинённым. — Он ведь бежал не от Кадетского корпуса. Ему и там хорошо: он не сказал о нём ни одного дурного слова, хотя жаловаться ему сейчас выгоднее всего. Он бежал от незнания. Он слушал казарменные басни про рыцарей и фальшивый слух про Академию, куда простых не берут, и он выбрал судьбу из того, что имел. Правды ему не сказал никто, потому что говорить её некому: у нас нет ни одного часа в расписании и ни одного человека, чья задача — объяснить ребёнку, какие дороги перед ним лежат. Вот он и поступил, как додумался.

Чаадаев медленно сел.

— Решение по Генадьеву, — я повернулся