Император Пограничья 29 - Евгений И. Астахов

Симбирские запасы Киндяков начал набивать ещё прошлым летом, когда никто не понимал зачем, и брал не глядя на цену, лишь бы объём. Волжские базы разорённого «Транзит-Содружества» он выкупил с торгов этой же осенью: три перевалочные базы с ёмкостями, склады на пятьдесят тысяч тонн и, что важнее, готовые договоры на подвоз. Тогда покупка выглядела сомнительной, а цена завышенной. Сейчас у него в руках была единственная валюта, которую принимали на реке.

— Ваша Светлость, — Мокшанов кашлянул, — там ещё одна бумага-с…

Лист он положил отдельно от прочих документов и придержал пальцами, и князь ясно понял, что информация в нём явно неприятная.

Донесение из Симбирска было коротким. Третью неделю в городе ищут живых Меншиковых. Двоюродный, побочный, по матери — неважно, лишь бы родство доказывалось бумагами. Спрашивают местные, а платит им приезжий, которого видели мельком.

Максимилиан Платонович перечитал дважды и положил лист лицом вниз.

Прадед его отнял Симбирск у рода Меншиковых, действуя грязно и окончательно: свергнутого князя выслали с позором, ветвь объявили угасшей, имя вымарали из городских книг. Ветвь, разумеется, не угасла. Она ушла в бизнес, заново поднялась на перевозках, купила себе графский титул и кончилась этой осенью на каторге, где внук изгнанного князя проживёт до самой смерти.

На улицах Симбирска эти люди не стоили ничего. За четыре поколения не осталось никого, кто помнил бы их власть, и подниматься за них с булыжниками и дрекольем было некому.

Зато в Переславле имя Меншиковых имело свою цену.

В Арбитражной палате не судятся из-за войн и не выясняют, чьё княжение законно. В Палате ведут тяжбу из-за имущества и денег. С бумагами у князя всё было в порядке: за сто лет каждый причал и каждый склад по десять раз переписали, перемерили и занесли куда положено. Только выросла вся эта стопка из одного листа, за которым не стояло никакого суда. Оспаривать будут не владение. Оспаривать будут основание для последующих юридических действий, а такие споры Палата берёт охотно.

Пусть объявится живой Меншиков и потребует своё, и на время разбирательства спорной станет вся стопка целиком. Выигрывать истцу при этом не нужно. Хватит того, что дело зависнет. Ни один банк не даст кредит под залог симбирских складов, пока они висят в юридическом чистилище, ни один страховщик не застрахует груз с такого причала. Деньги князю нужны этой весной, и весной их не будет.

Затем и искали живого Меншикова. Каторжный не годился: прав его лишили вместе с приговором, а от человека без прав Палата иска не примет.

Максимилиан Платонович посмотрел на число под донесением.

Третья неделя. Стало быть, начали тогда же, когда в Самару пришло его предложение о союзе, и задолго до того, как оттуда ушёл ответ. Кто-то прочёл письмо, понял, что отказом дело не кончится, и стал готовиться к обороне, задействовав судебные каналы. Так поступает человек, который знает, что силой не выстоит, и хочет связать противнику руки прежде, чем тот их поднимет с мечом.

Доказать князь ничего не мог и вслух никого называть не стал. Про себя пришёл к однозначному выводу: на этой реке был ровно один человек, которому его союз мешал настолько, чтобы платить за такие разговоры — самарский князь Аничков.

— Игнатий Саввич.

— Слушаю.

— Найди мне всех, кто в этом замешан. Пальцем не трогать, следить, стеречь, — он посмотрел на управляющего поверх лежащего вниз лицом листа. — И особо найдите мне того, кто нанял местных. Вот с ним я поговорю сам.

— Будет сделано.

Мокшанов дописал строку и, против обыкновения, книжицу не закрыл.

— Ваша Светлость, позвольте вопрос не по службе.

— Позволяю.

— Четыре города, — сказал управляющий очень ровно. — Сызрань, Симбирск, Ставрополь-Волжский, а к весне, дай Бог, будет и Самара. Оба берега, вся середина реки. У Платонова уже девять земель, и оттого он Великий князь. Люди начнут спрашивать, почему у вас уже четыре, а титул сохраняется старый.

Киндяков долго молчал, глядя в окно на шугу, покрывающую поверхность реки.

Вопрос не был праздным или заданным из любопытства. Мокшанов служил ему с самого начала и вопросов, не связанных со службой, задал за все годы четыре раза, каждый раз вовремя.

— Титул будет… — выговорил князь наконец. — Тут и обсуждать нечего, Игнатий Саввич, я его возьму, и возьму непременно. Речь только о том, в какой день.

— Слушаю.

— Объяви я себя сегодня — что увидит Содружество? — Максимилиан Платонович повернулся от окна. — Оно увидит, что в Угрюме сидит человек с девятью землями, короной и могучим войском, который взял всё это за три года и на глазах у всех, а на Средней Волге завёлся ещё один, вдвое мельче, а титул тот же самый. Меня сравнят с ним и посмеются. И одним лишь смехом дело ведь не кончится… Титул — не имя, а требование: назвавшись старшим, я требую, чтобы окрестные князья это признали. Они не признают. Тогда мне либо принуждать их всех разом, либо проглотить отказ при всех. Принудить я не могу, а проглотивший теряет и то, что имел до объявления. Платонову хватает силы не спрашивать ни у кого разрешения. У меня столько силы нет и в ближайшие годы не будет.

— Стало быть, ждём.

— Стало быть, растём, — поправил князь. — Это разные вещи, Игнатий Саввич. Платонов назвался первым, а доказывает до сих пор: взял корону и с тех пор гнёт рогом каждого, кто не согласен. Я пойду обратным порядком. Сперва пусть всякий, кто везёт хлеб или железо по Волге, платит мне, а объявлюсь я тогда, когда спорить со мной станет некому. Драка за титул стоит дорого. Я предпочту взять его в тот день, когда драться не придётся.

Мокшанов записал и на этот раз книжицу закрыл.

— Платонов ведь заметит нас рано или поздно, Ваша Светлость.

— Позже, чем мог бы, — Киндяков вернулся к столу и придвинул к себе папку с самарским письмом. — У него своих проблем хватает. Я читал сводки: очереди у колонок, нормы выдачи в одни руки, а теперь ещё и следствие в собственных Приказах. Пока он тушит пожары у себя, на юг он смотрит вполглаза, а на среднюю Волгу не смотрит вовсе. Мне этого довольно.

— А после?

— А после мы с ним будем двумя хозяевами одной реки, — князь пожал плечами. —