Император Пограничья 29 - Евгений И. Астахов

все, кто там был, разом поднялись и вытянулись по струнке. Двадцать три человека в одинаковых чёрных нарукавниках, чтоб не пачкать чернилами пиджаки, за одинаковыми стопками бумаг, с одинаково повёрнутыми к двери лицами.

Я стоял и смотрел на них, и не мог его найти.

Мне доводилось входить и к заговорщикам связанным, и к тем, кто ещё не знал, что раскрыт. Изменника видно: он либо каменеет, либо суетится, либо смотрит слишком прямо, а тело врать не умеет и выдаёт человека раньше, чем он раскроет рот. Тут ничто и никого не выдавало. Все двадцать три боялись меня на один манер, и разницы между ними не было никакой.

— Который? — спросил я вполголоса.

Крылов молча показал подбородком в третий ряд.

Человек у крайнего стола от окна оказался ровно таким, каким я увидел его в первую секунду, и второго дна в нём не открылось, как бы долго я его ни разглядывал. Словесный портрет чтеца сходился до последней мелочи, и добавить к нему я мог немногое: реденькие волосы, зачёсанные поперёк темени, поношенный костюм и лицо, с которого взгляд соскальзывал, как рука с обмылка. Под столом, прислонённый к тумбе, стоял портфель, потёртый по углам до белизны.

Стол у него был вылизан, единственный такой во всей комнате. Прочие тонули в бумагах, а у этого всё лежало стопками, выровненными по краю столешницы, и чернильница стояла точно посередине.

Крылов подошёл и назвал его по имени-отчеству.

Грудинко сел обратно за стол. Промокнул написанное, закрыл чернильницу колпачком, положил ручку в желобок и только после этого поднял голову. Ни бледности, ни лишнего движения; взгляд, задевший меня мимоходом, был вежливый и пустой.

— Разнарядка на среду не закончена, — доложил он так ровно, будто сдавал дела сменщику. — Там четыре позиции по котельным, я оставил закладку. Пусть Никифоров доведёт, он в курсе.

И встал.

Меня по-настоящему проняло именно этим. Я готовился увидеть хитроумного врага или хотя бы агента своих врагов, и заранее прикидывал, что ему сказать; я последнее время перебирал в уме кандидатов: брянскую княгиню с её соратниками и французского герцога с его вечными посредниками. Я искал руку человека, который дёргает за нити из враждебных мне земель, а им оказался человек из моих собственных Приказов.

Жильё его обыскивали при мне.

Комната в доходном доме за скотным рынком, окно во двор, четыре шага в ширину. Железная кровать, застеленная без единой складки. Две пудовые гири у стены, обмотанные тряпками, чтобы не гремели по полу и не злили соседей снизу. Стол под окном, пустой, с одной чернильницей посередине. Примус, чайник, единственная тарелка: обедал он в казённой столовой при Приказе, а дома, судя по всему, только кипятил воду для чая. Пальто на гвозде, второе пальто на том же гвозде под первым. В жестяной коробке из-под чая лежали тридцать два рубля и записка, где рукой хозяина был расписан каждый из них до конца месяца.

Этот человек воровал у казны десятками тысяч и жил на сорок рублей в месяц. Не прятался, не таился, не строил себе усадьбы по подставным именам. Просто не тратил.

Куда уходило украденное, Крылов выяснил к вечеру того же дня, и ответ был так же скучен, как всё остальное. Деньги лежали на счету в московском отделении ИКБ, которому наши местные дрязги были не интереснее прошлогодней погоды.

— Подпольный миллионер Грудинко, — Митрофан поднял гирю за дужку, взвесил на руке и поставил обратно. — Два пальто, комнатушка, чтоб в ней повеситься и одна тарелка. Ваше Высочество, у нас в роте кашевар и то жил веселее.

Кличка прижилась в тот же день: к вечеру её повторял весь Приказ, через день — газеты.

Тетрадку нашли на полке.

Не под половицей, не в тайнике, не зашитой в матрас, а на виду, между служебным справочником по нефтепродуктам и подшивкой ведомственных распоряжений за позапрошлый год. Клеёнчатая обложка, на корешке надпись: «Учёт». Митрофан снял её, раскрыл, посмотрел и молча передал Крылову, а Крылов, полистав, подошёл ко мне и положил её на стол под окном.

Каллиграфия у Грудинко была такая, что впору выставлять на витрине.

Графы он расчертил от руки по линейке: дата, номер колонны, вес груза, адрес по бумагам, адрес настоящий, отпускная доля, полученное, уплаченное и получатель. Уплаченное шло с фамилиями и суммами до копейки, и суммы эти были такие мелкие, что у меня свело челюсти: сторожу три алтына, уборщице рубль, секретарше два алтына за лист. Внизу каждой страницы был выведен итог и перенесён на следующую, как в настоящей приходно-расходной книге.

Крайняя правая графа называлась «получатель». По всей тетради, страница за страницей, в ней стояла одна и та же фамилия.

Хлудов.

Я стоял у окна с чужой тетрадкой в руках и думал о том, что толпа у хлудовских колонок в это самое утро благодарит человека, который перепродавал ей втридорога украденное у неё же. Народный заступник, единственный, у кого в кризис нашлось топливо. У него и не могло не найтись. Топливо привозили ему ночами по этой самой ведомости, с точностью до литра.

Мне случалось видеть такие тетради. Воры, боящиеся подельников, ведут запись как страховку: сунься ко мне, и утонем вместе. Эта велась не от страха. Держать её при себе значило для Грудинко точно получить приговор, и он это понимал не хуже меня, а всё равно каждый вечер садился и заносил чужие рубли в свои графы, потому что человек, у которого не сходится ведомость, не может уснуть. А ещё потому, что эта ведомость была единственным зеркалом, в котором он себя видел. Все эти годы никто во всём княжестве не догадывался, что этот человек умнее их всех, вместе взятых, а тут это стояло, расчерченное по линейке, страница за страницей, и сходилось до копейки.

Гальчин читал через моё плечо и вдруг указал пальцем на страницу.

— Ваше Высочество. Вот.

Последние листы тетради были заняты не расчётами. Там в четыре столбца, мелко и ровно, шли образцы росчерков: приёмщик такой-то, котельная такая-то, застава такая-то. Каждый росчерк выписан по два, по три раза подряд, как в прописях.

— Он их не подделывал в нашем понимании, — Семён понизил голос. — Ему не нужно было доставать образец. У него в шкафу двадцать лет оседали отработанные листы с живыми подписями каждого приёмщика княжества. Бери любую и учись. А казённую приёмку у нас заверяют не полной подписью, а дежурной закорючкой; набитой руке её