Император Пограничья 29 - Евгений И. Астахов

Муроме связала ворох газетных объявлений о пропавших с исчезнувшими студентами академии, придумала, под какой личиной выманить нужную информацию у деканата муромской академии, а на маскараде у ректора устроила такой переполох, что Прохор без помех спустился в подвал за Зарецким. Взять след и придумать ход, которого никто не ждёт, вот что она умела как никто другой.

Второе — казённую бумагу она читала не хуже иного чиновника. Когда-то зарождавшуюся академию в Угрюме Полина держала на себе не один месяц, а отчётность, штампы да разнарядки всюду скроены на один лад.

Третье — высший свет. Следователям нет ходу в гостиные, где за ломберным столом[1] и за бокалом проговариваются о деньгах и должниках; у неё этот доступ имелся с рождения.

И было ещё одно, о чём она подумала уже под самым Владимиром, глядя на выступившие из темноты городские огни.

Её нельзя выставить за дверь. Не барышня-приживалка, а ландграфиня Костромы, жена человека, которого сам Платонов посадил управлять целой землёй. И для Великого князя она не проситель с улицы, а доверенная подруга, которая с ним на «ты» дольше, чем существует его двор. Любого другого добровольца следствие вытолкало бы взашей в первый же час. Её не смогут. Права такого у них нет, и она собиралась пользоваться этим бессовестно.

Машина остановился у ворот Сыскного приказа заполночь, но в окнах ещё горел свет — там корпел над бумагами человек, чьё имя ей назвал управляющий. Семён Гальчин, тот самый крючкотвор, стараниями которого её отец и сидел под замком.

У входа её остановил караульный с фонарём: приёмное окошко закрыто, с прошениями велено приходить поутру. Спорить Полина не стала. Она назвала себя и обронила, что Великий князь едва ли похвалит того, кто продержит ландграфиню Костромы ночь на морозе, когда она проделала столь долгий путь, чтобы побеседовать с их следователем. Через минуту тот же караульный уже вёл её тёмными коридорами туда, где не гас свет.

У двери Полина одёрнула шубу, поправила волосы и вошла не постучавшись.

Гальчин поднял голову от подшивок и посмотрел на неё с усталым недоумением — невысокий, чуть сутулый, с внимательным прищуром человека, оторванного от важного дела.

— Приёмные часы кончились, сударыня. Кто вы и по какому…

— Графиня Полина Германновна Белозёрова, ландграфиня Черкасская, — назвалась она и села на стул для посетителей раньше, чем он успел предложить или отказать. — Дочь того, кого вы упрятали под арест. И я пришла не плакать вам в жилетку и не просить о снисхождении.

Она стянула перчатки палец за пальцем и положила их на край его стола, обозначая, что уходить не намерена.

— Я пришла работать. Показывайте, что у вас есть!

* * *

Первые дни она ему только мешала, и оба это понимали.

Для Полины следователь был занудой-буквоедом, из тех, кто аккуратной галочкой в графе способен решить чужую судьбу и спать спокойно; её отец сидел под караулом ровно потому, что этот сутулый человечек сложил столбиком свои гладкие бумажки и тем удовлетворился. Для Гальчина же она была светской дамой, вздумавшей поиграть в сыщицу от скуки богатой жизни. Помехой, которую полагалось бы выпроводить, да сделать это было нельзя, потому что Великий князь однозначно сказал оказывать ей всякое содействие, оттого и помехой дамочка была вдвойне досадной. Он отвечал ей сухо, прятал часть подшивок и на её вопросы ронял «это следствия не касается» так часто, что она выучила фразу наизусть.

Полина не отступала. Она читала то, что он оставлял на виду, и задавала вопросы там, где он ждал молчания. А в казначейских проводках разбиралась лучше половины его писарей и злила его этим совсем уж невыносимо.

Перелом случился не от симпатии, а от обоюдной усталости и честности.

Была поздняя ночь, третья или четвёртая её ночь в этой комнате, и Гальчин, отодвинув очередную подшивку, вдруг заговорил не с ней, а будто сам с собой, потирая переносицу.

— Не сходится у меня, сударыня, и это хуже, чем если бы сходилось. Сколько лет читаю казённую бумагу, и всегда, если есть кража, есть и вор, к нему ниточка тянется. А тут вижу паутину. Сплетена мастерски, нить к нити, каждая колонна пропала чисто, каждый лист лёг куда надо, — он поднял на неё воспалённые глаза, — а паучару в этой паутине не видно. Всех, кого я могу заподозрить по чину, я знаю наперечёт. Они на виду, каждый шаг их на свету. Ни один такого не сплетёт, чтобы никто не заметил, слишком крупные фигуры, слишком много глаз кругом.

Полина слушала, и внутри у неё что-то тихо щёлкнуло, будто встала на место потайная деталь замка. Она подалась вперёд.

— Тогда паук — тот, кого не видно. Не наверху, где все на счету, а внизу, где на человека не смотрят вовсе.

Гальчин замер с рукой у переносицы. То, чего он не договорил, прозвучало из чужих уст и от этого стало очевидным.

— Мелкий человек, — медленно проговорил он. — Настолько мелкий, что его и заподозрить некому.

— Оттого-то вы его и не найдёте, — сказала Полина, и в голосе её впервые за эти дни не было колкости, только дело. — Ваше следствие устроено смотреть вверх. По чинам, по визам, по тем, кто подписывает. А вниз, на того, кто эти подписи разносит, кто метёт полы в канцелярии и подшивает листы, смотреть у вас некому. Не привыкли в таких делах.

Дальше они молча и быстро поделили работу — оба разом поняли, что порознь не справятся.

— Тогда я беру тех, кто мог, — в голосе Гальчина уже не было прежней ревности. — Мои допуски позволят поднять не только тех, кто готовил разнарядки на пропавшие колонны, их мы уже проверили, а вообще всех, у кого был доступ к этим бумагам. Из сотен писарей останется десяток, у кого сошлись и возможность, и доступ.

— Я возьму тех, кто много тратит, — отозвалась она. — Жалованье у такого писаря грошовое, а живёт он не по средствам: новый дом, дорогой портной, ложа в театре. От следователя это прячут, а от высшего света едва ли, там знают всех обеспеченных людей наперечёт, и любое новое лицо — диковинка, что сразу на слуху. Дашь мне твой десяток, и я укажу, кто из них вдруг зажил барином. Вот тебе и паук!.. — победоносно улыбнулась девушка.

Она поднялась, собрала перчатки, и в дверях её