Император Пограничья 29 - Евгений И. Астахов

совершенно обыкновенная. — Адрес назначения в путевом листе пишет тот, кто готовит разнарядку, и никто больше. Проверить адрес можно только сверкой, а сверка теперь одна, и та на выпуске. Остальное — дело бумаг.

В конторе стало очень тихо. За окном коротко взвыл и стих ветер, тонко скрипнула калитка, за которой заправщик Евстафий, надо полагать, вышел покурить и обойти двор.

Хлудов не спросил гостя ни кто он такой, ни на кого работает, ни чего хочет за услугу; всё это следовало спрашивать после, а сперва он, по всегдашней своей привычке, посчитал, потому что уже понял, к чему клонит его визитёр.

Цифры складывались скверные.

Одна колонна стоила целое состояние. Дальше шёл факт, который делал ситуацию ещё гаже. Горючее в тех цистернах было самое дорогое во всём княжестве: за него переплатили дважды, за него кланялись чужим князьям и обещали всякое, о нём две недели торговались могущественные люди. И это же горючее ночами уходило бы к нему за половину, а от него — к покупателям с погашенными фарами по цене, от которой у него самого ныло в груди. Выходило, что он будет продавать втридорога краденое у тех, кто и без него уже переплатил втридорога.

Матвей смотрел на свои руки, на потёртые обшлага, на амбарную книгу с её четырьмя строчками и честно взвешивал риски.

До нынешней ночи он не сделал ничего такого, за что его можно было бы арестовать. Держал своё, продавал своё, цену назначал сам, слухов не пускал и не опровергал, а перед двумя вежливыми людьми из Сыскного приказа выложил купчие и остался чист. Ночная торговля из-под полы была делом постыдным и прибыльным, вроде тайного винокурения у сельского мужика, и грозила ему в худшем случае неприятным разговором с органами и штрафом.

То, что предлагали сейчас, называлось другим словом. Топливо казённое, купленное на казённые деньги для княжеских нужд, и брать его означало не жадничать на панике, а воровать у государства в военное, по сути, время, когда все так ждут горючего. За такое не штрафовали… За такое отправляли на каторгу или даже на плаху, а Хлудову было за пятьдесят, и на каторге он долго не протянет.

Он взвешивал всё это добросовестно, минуты две, и всё это время знал, что ответит на невысказанное предложение гостя.

Перевесила простая истина. Объём существовал только здесь. Больше во всём Великом княжестве взять готовое горючее было негде: он проверил это сам, и ни один человек на свете не мог убедить его в обратном. Товар, которого нет ни у кого, а у тебя есть, стоит не дорого. Он стоит баснословно дорого. Фактически, столько, сколько назовёшь.

И перевесило ещё кое-что, о чём он не думал словами, а просто вспомнил, как вспоминают старый долг: человека в кремле по фамилии Платонов, при котором его дело скатилось от эшелонов до канистр. Долг этот лежал непогашенным потому лишь, что взыскивать его было не с кого и нечем. Теперь ему предлагали и то и другое сразу.

Ну а риски… Богатый человек может перебраться в другие княжества и жить там на широкую ногу. Главное, успеть озолотиться, пока алмазный прииск не иссяк.

— Я вас правильно понял?.. — Матвей впился прищуренным взглядом в собеседника.

— Правильно.

— Тогда садитесь ближе, — Хлудов пододвинул чернильницу, подумал и отодвинул её обратно, а вместо этого налил гостю остывшего чаю. — Записывать мы, я полагаю, ничего не станем.

— Это было бы опрометчиво.

Говорили они ещё около часа, вполголоса, при одной лампе, и всё это время хозяин заправок слушал больше, чем говорил, потому что говорить ему, в общем, было нечего: у него имелись базы, колонки, молчаливые люди и деньги, а всё остальное принадлежало гостю. Имени он так и не назвал. О себе не сказал ничего: ни где служит, ни в каком чине, ни отчего пришёл именно к нему, и на прямой вопрос про службу ответил так, что Хлудов через минуту не сумел бы повторить ответ.

В четвёртом часу гость поднялся, надел шляпу, поблагодарил за чай и вышел. Евстафий проводил его до калитки, вернулся и доложил, что человек ушёл пешком в сторону заставы и что машины за углом не стояло.

Хлудов остался один.

Он погасил лампу, но со стула не встал, а посидел в темноте, слушая, как потрескивает мороз над его пустыми цистернами. Утром по тракту опять пойдёт колонна, и он опять выйдет на крыльцо в незастёгнутой шубе, только стоять там будет уже другой человек.

Назад дороги не было с той самой минуты, как он налил гостю остывшего чаю, и Хлудов, человек аккуратный, отметил эту минуту в памяти сразу, не откладывая на потом.

* * *

Генераторы на заставе Свиридов слушал так, как иные слушают дыхание больного.

К ночи они пошли на низах, с перебоями, и капитан знал этот звук наизусть: топливо в баках подходило к концу. Патрульные машины третьи сутки стояли под навесом с сухими баками, а срок подвоза вышел ещё позавчера. За проволокой, за расчищенной полосой, за последним фонарём начиналось Пограничье, и то, что жило в нём и приходило к рубежу по ночам, не спрашивало, есть ли у заставы горючее для машин, обеспечивающих в том числе подвоз припасов. Без топлива патрули не выйдут в дозор, а когда сдохнут генераторы, станет совсем скверно. Свиридов отвечал за две сотни своих людей и цену кончившейся солярки знал не по отвлечённым бумажкам, а на собственной шкуре.

Запрос он отправил ещё вчера утром, по своей линии, коротко и по форме. Ответ пришёл сегодня к обеду и был сформулирован так, будто заставе полагалось удовлетвориться этой чушью: «Отправлено согласно разнарядке, принято по документам». капитан прочёл строку дважды. По бумагам колонна дошла, груз сдан, подпись получателя стоит на месте. По земле, по его земле, не пришло ни литра.

Возчик, привёзший почту, потоптался у порога и, понизив голос, сказал, что в городе, слыхать, есть один заправщик, у которого бензин будто бы не переводится, пусть и по грабительской цене, а всё же выручает. Свиридов оборвал его одним взглядом. Ему было безразлично, кто в городе торгует из-под полы и какой славой оброс; ему был нужен его подвоз, тот самый, что по бумаге уже прибыл, а по правде растворился неведомо где.

Городской интендант на его месте прикрыл бы недостачу своим, свёл бы концы, дождался следующей разнарядки и промолчал, иначе за поднятый шум спросили бы прежде всего с