Костры СССР - Владимир Борисович Журавлев

и циничен до мозга костей. Драться и издеваться капитан не любит, безжалостно давит только тех, кто мешает его успеху. Наверняка сначала безошибочно пробился в партийные вожаки, оттуда дальше во власть, и в ВЧК-ОГПУ занял самое козырное место, всех растолкал. Работа против контры — это вам не борьба с бандитизмом, где и стреляют, и финку в бок норовят вогнать. Работа против контры — она чистая, интеллигентная. А почету несравненно больше.

Та что понятен капитан сержанту.

А вот задержанный — нет. Ясно, что музыкант к уголовному миру отношения не имеет, вон какая у него речь правильная. Да и — музыкант. Но и от контры разительно отличается. Не пытается требовать, угрожать, пугать громкими именами. Не кричит, что арест — чудовищная ошибка… Но он и не безвинный гражданин. Безвинные — те после ареста растерянные сидят, пришибленные, ничего не понимающие. А этот… якобы музыкант сидит себе спокойно, на подпирающего бок громилу-сержанта не обращает внимания, на капитана поглядывает с легким презрением… и этим презрением вроде бы смахивает на кого-нибудь из «бывших» — но только смахивает. Сержант видел его на сцене, видел, как он смотрит на своих детей из ансамбля — «бывшие» так на детей рабочих не смотрят. «Бывшие» — они себя от быдла очень четко отделяют и дистанции этой никогда не нарушают, они в возвышенности своей над толпой силу берут, гордость. А музыкант этот с детьми был заодно, во всем это на концерте чувствовалось.

И вдруг мелькнула у сержанта чудовищная мысль, что «музыкант» — вовсе и не музыкант, а кто-то из своих. Из ВЧК-ОГПУ. Или еще выше. Уж очень спокоен. Как будто в родную стихию попал. Вот только музыка… Такой талант красной книжицей госбезопасности не купишь, такой талант зарабатывается каждодневным трудом за инструментом. Ну и кто он тогда, этот… Леон Ким? Или прав, как всегда, капитан, заявив: «Поймаем — спросим»?

Еще больше утвердился сержант в своих подозрениях, когда прибыли к местному управлению ГПУ. Обычные граждане на управление смотрят как? Да со страхом, с опасением в основном. Иногда — с уважением. А этот задержанный смотрел привычно, как на свое место работы. Скользнул взглядом по паре дежурных машин, по часовому у входа, одобрительно кивнул крепким решеткам на окнах первого этажа.

Капитану его спокойствие не очень понравилось. Со спокойным клиентом работать тяжело. Спокойному клиенту надо серьезные обвинения предъявлять, да еще подкрепленные весомыми фактами, спокойного клиента «на арапа» не возьмешь. А это — долгая, кропотливая работа, которую никто не любит. Так что усмехнулся капитан и коротко приказал:

— В камеру его. Пусть подумает.

Сержант Быков исполнительно кивнул. В камеру — значит, в камеру. Ход понятный и эффективный. Сержант и сам такое решение принял бы. Посидит пару суток без еды, в темноте и тесноте, переполненный тревогой о своей судьбе — глядишь, спокойствия поубавится. И появится желание сотрудничать со следствием, чтоб поскорей закончился этот кошмар. Ну или хотя бы страх в душе поселится. С запуганными тоже легко работать.

И — не получилось в очередной раз. Музыкант скользнул отстраненным взглядом по лицу капитана — и вдруг тяжело усмехнулся:

— Леонид Галан, да? Какая встреча. Тебя, значит, не выгнали за пьянку? Так не за пьянку надо было выгонять, совсем за другое. Помнишь дело сына купчихи Хвостовой? Того, который тебя, гнида предательская, от охранки в своем доме прятал? Вижу, помнишь. И я помню. Вот за что тебя следовало выгнать. Не докопались тогда товарищи чекисты до истины. Но теперь докопаются, обещаю.

Сержант стоял совсем близко, потому и заметил, что капитан даже дышать перестал. Нет, он не испугался, капитану страх, по мнению сержанта, вообще неведом — капитан сейчас с бешеной скоростью анализировал ситуацию, вырабатывал наилучшую тактику поведения.

— Отставить! — в результате отрывисто скомандовал капитан. — В кабинет его.

Музыкант удовлетворенно кивнул, развернулся и пошел, как хозяин положения. И даже при сопровождающих лицах. Сержант Быков с одной стороны, лейтенант Коляда с другой. А капитан сзади пристроился. Сержант Быков случайно его взгляд перехватил, направленный в спину задержанному — и передернуло сержанта. После таких взглядов задержанные в ГПУ долго не живут. И вообще — не живут.

Глава 11

В кабинете, выделенном московской опергруппе, сержант усадил задержанного на допросный стул. Хороший стул, крепкий — и к полу привинчен. И стол тоже. Так что, появись у какого задержанного отчаянная мысль стулом работника ВЧК-ОГПУ садануть или столом грудину проломить — не выйдет. Как искренне считал сержант, вошедшему в кабинет и севшему на допросный стул одна оставалась дорога. И вела она вовсе не в светлое будущее.

Капитан кивнул сержанту, чтоб оставался за спиной задержанного, давил своим близким присутствием. А лейтенант Коляда по собственной инициативе там же пристроился. Любил лейтенант это дело — давить.

Начал капитан допрос мягко, как-то интеллигентно даже. Полистал серую папочку, пошуршал листами протокола, поинтересовался именем-отчеством.

— Без отчества, — коротко ответил музыкант.

Капитан заинтересованно склонил голову:

— Скрываете? Есть что скрывать?

Сержант задержанному даже посочувствовал. Цепок капитан в работе, цепок и беспощаден. Всего пара слов, и вот уже первое обвинение готово. И попробуй теперь оправдайся. Что ни скажи, а обвинение в протоколе останется.

— Свое не помню, от детдомовского отказался. Цену себе своими успехами зарабатываю, не рабоче-крестьянским происхождением, Леонид Никонианович.

Дернулся капитан. Еле заметно, но дернулся. Как будто пробила его броню мощная винтовочная пуля. А с чего дернулся, сержанту непонятно. Николаевич он, не Никонианович. Кому положено, те знают, и наверняка проверили каждую строчку автобиографии. Непонятных товарищей в отделе по борьбе с контрреволюцией быть не должно, их и нету — самого сержанта тоже проверяли досконально, не кулак ли или сын кулака. Но пронесло, до двоюродных дядей не докопались. А как не иметь родни в кулаках, если полдеревни — родня? Хоть троюродный, да найдется. Но не докопались проверяющие до отдаленной родни, и спокоен сержант. А капитан вот дернулся. И сержант окончательно уверился, что имеет странный музыкант на его начальство папочку с компроматом. Только не поможет она. Попал на допросный стул — считай, что пропал, дальше дело по конвейеру пойдет. Никому музыкант тайн капитана Галана не выдаст, нет и не будет у него такой возможности. Отсюда и до конца его только сам Галан и будет слушать. Ну и опергруппа его, но сержант и лейтенант свои, крепко с капитаном повязаны.

Видимо, похожие мысли и у капитана появились, потому что просветлел капитан лицом и кивнул удовлетворенно:

— Так и