Корни Империи - Илья Коралин

до начала опыта. Если она говорит, что вы устали, пропустили строку или полезли к печи раньше времени, плавки не будет. И ещё: ни один образец больше не покидает лабораторию без моего разрешения. Даже если он заговорит человеческим голосом и попросится наружу сам.

Кавелин секунду помедлил и добавил:

— И остаток В-1 от сороковой опечатать отдельно. Две доли не трогать, пока не придёт новая проба.

Анна отошла от окна и подошла ближе к койке.

— Я поняла, Пётр Алексеевич.

Бекетов посмотрел на неё.

— Не беспокойтесь, Александр Павлович. Все ваши возражения я запишу. В порядке очереди, конечно.

— Вот именно, — подхватил Кавелин и поднялся. — Анна Сергеевна, пройдёмте. Покажете мне всё, что есть по сороковой.

Она взяла со стула сумку, но прежде, чем выйти, ещё раз посмотрела на Бекетова.

— Александр Павлович.

— Что?

— Поспите.

— Ничего обещать не могу, — с упрямством произнёс учёный.

— Тогда я скажу лекарю, что вы собирались встать.

Бекетов несколько секунд укоризненно смотрел на неё.

— Это уже злоупотребление властью.

— Я быстро учусь, как видите!

Кавелин взял портфель и направился к двери, но у порога остановился.

— И да, Александр Павлович! Полфунта я вам всё-таки не дам. Ни через пять дней, ни через пятьдесят.

— Почему? — искренне удивился Бекетов ему в спину.

— Потому что это всё-таки академическая коллекция, Александр Павлович, а не ваш личный рудник на небе.

Анна вышла первой. Кавелин прикрыл за собой дверь.

В коридоре было пусто и пахло воском. Анна остановилась в нескольких шагах, дожидаясь его, а Пётр Алексеевич задержался у окна и поставил портфель возле ноги. Над крышами Корпуса стояло чистое июльское небо. Палласова масса почти сорок лет пролежала в академическом собрании, и до вчерашнего вечера никому не приходило в голову считать её чем-то большим, чем редкостью.

Другой такой глыбы могло не найтись.

Глава 6. Невышедший номер

«Редкое счастье времён, когда можно думать что хочешь и говорить, что думаешь».

Тацит, «История»

Петербург, 23 июля 1813 года.

Неделя после нападения прошла спокойно. Бекетов выздоравливал — то есть лежал в лазарете и воевал с лекарем за каждый лишний шаг. К воскресенью Александру Павловичу разрешили сидеть, к среде — доходить до окна, и на этом рубеже лекарь встал насмерть.

Больной, лишённый печи, потребовал бумаги и чернил и принялся исписывать лист за листом расчётами будущих плавок; лекарь посмотрел на это занятие, махнул рукой и сказал Анне Сергеевне, что от письма голова, по крайней мере, не лопнет, а от запрета — непременно.

Анна Сергеевна вела лабораторию, точнее привела в порядок то, до чего у одержимого металлом человека семь месяцев не доходили руки: пересчитала запасы, сверила ведомости, переписала набело журнал. Кавелин, заглянув в среду в подвал, застал на столах порядок почти оскорбительный — у настоящего исследователя, по глубокому убеждению Бекетова, стол обязан выглядеть как поле после сражения.

Всю неделю время Петра Алексеевича было разделено почти по часам. Днём его забирал департамент: доклады Гурину, ведомости, уральская переписка, где самые важные сведения по обыкновению прятались среди строк, способных усыпить даже человека с безупречной служебной выправкой.

Вечером — Горный корпус, лазарет, полчаса разговора с Бекетовым, который с каждым днём злился всё здоровее. К нападению они больше не возвращались: ниточка оборвалась в хозяйственном проезде, и Кавелин с холодной трезвостью признавал, что искать вора ему нечем и некем.

Лаборатория оставалась за ними: две доли первой пробы В-1 лежали под замком, ещё четверть золотника Кавелин сумел получить через Академию. Хуже было другое: нападавший заранее знал, что именно несёт Бекетов и когда образец окажется вне Корпуса. Откуда пришло это знание и сколько людей им владело, Пётр Алексеевич пока не представлял.

Написать обо всём Государю Пётр Алексеевич решил ещё в лазарете, в первый вечер. За следующую неделю четырежды начинал донесение и всякий раз откладывал перо.

Открытым текстом писать было нельзя. Личный сургуч и надпись «в собственные руки» хорошо действовали на почтового чиновника и значительно хуже на человека, которому поручено вскрывать чужие пакеты. Кавелин слишком долго служил при заграничных миссиях, чтобы путать целую печать с тайной.

Можно было пустить донесение цифирью. В Министерстве иностранных дел для таких вещей существовали люди, ключи и ремесло, отточенное войной не хуже артиллерийского. Но тогда содержание письма пришлось бы отдать в руки тех, кого Государь в дело не посвящал. В их служебной верности Кавелин не сомневался. Но ради шифровки пришлось бы посвятить в содержание письма ещё нескольких человек. Оставался условный слог.

Он уже мысленно составлял такой текст. «Сороковая проба дала первый положительный результат. Единственный полученный образец утрачен вследствие постороннего вмешательства. Исполнитель получил повреждение, опасности жизни нет. Остаток исходной добавки сохранён. Работы могут быть продолжены».

Человек, случайно получивший такое письмо, понял бы немного, Государь понял бы больше. Пётр Алексеевич каждый раз, доходя до этой строки, откладывал перо. Дело было уже не в способе написать, а в том, стоит ли писать сейчас.

Если сороковая окажется случайностью, Государю через пол-Европы уйдёт донесение о первом успехе, которого в действительности не существовало. Если результат повторится, через месяц Кавелин сможет отправить совсем другое письмо: не об утраченном образце, а о явлении, подтверждённом дважды.

Но нападение выводило случившееся за пределы металлургии. Кто-то узнал о работе достаточно, чтобы перехватить образец, а значит, под угрозой оказалось уже само Государево поручение.

Александр оставался в Силезии, где перемирие уже подходило к концу. Пётр Алексеевич никак не мог убедить себя, что разбитая голова одного металлурга требует Государева внимания именно сейчас.

Была и ещё одна причина, которую Кавелин признавал особенно неохотно: он больше не умел заранее угадывать Александра.

Несколько лет назад Пётр Алексеевич мог бы почти дословно представить его ответ. Теперь одно и то же известие могло вызвать совсем разные решения, и предугадать, какое из них Государь примет, Кавелин уже не брался.

Пока Бекетов выздоравливал, лаборатория оставалась под контролем, а через несколько дней должна была начаться сорок первая плавка. Пётр Алексеевич решил ждать и тревожить Государя лишь тогда, когда собственных полномочий перестанет хватать. В среду вечером, на восьмой день после нападения, положение изменилось.

Фёдор подал пролётку к департаменту в седьмом часу.

— К Горному, Пётр Алексеевич? — спросил он, когда Кавелин сел. — К больному нашему?

— К больному, Федя. Не гони, мне подумать нужно.

— Это можно, — с готовностью согласился Фёдор и тронул. — Думайте, барин. Лошадь у меня к вашим раздумьям привычная.

Вечер стоял тёплый и ясный. Нева лежала между гранитных берегов гладкая, зеленовато-серая,