Корни Империи - Илья Коралин

восшествия на престол. Служите двадцать первый год. Дважды отклоняли представление к ордену — под предлогами, которые сами же и подготовили, причём безупречно. Прошения о наградах не подавали ни разу. Домов не строите, в карты не играете, в свете не бываете сверх должного, долгов не имеете — последнее, замечу, среди чиновников вашего класса встречается реже честности. Три года состояли при миссиях за границей, о чём в формуляре сказано скупо. Аттестован начальством как чиновник отличных способностей и совершенной надёжности. При дворе о вас говорят…

Рунов на мгновение остановился, подбирая слово с видимой добросовестностью.

— При дворе о вас не говорят вовсе, Пётр Алексеевич. За двадцать лет службы вблизи престола — достижение. Это тяжёлая работа, и я, как человек того же ремесла, ценю её по достоинству.

Кавелин слушал, не перебивая. Ощущение было неприятное: словно посторонний человек без спроса открыл его письменный стол и теперь спокойно перебирал содержимое ящиков, зачитывая вслух каждую найденную бумагу.

Почти всё перечисленное Рунов мог собрать без особого искусства: формуляр, ведомственные справки, несколько разговоров с людьми, умеющими помнить чужие дела.

Даже знакомство с Александром само по себе тайной не являлось. Вопрос заключался в другом: насколько хорошо Рунов понимал, чем это знакомство стало после восшествия Государя на престол. Пока ответа он не дал.

— У вас хорошие писаря, Глеб Сергеевич, — сказал Кавелин.

— У меня хорошая память. Писарям такое не доверяют. Теперь к делу.

Он положил ладонь на тонкую папку, лежавшую на зелёном сукне.

— Пять дней назад, в ночь с пятницы на субботу, в трактире у Тучкова моста задержаны трое воспитанников Горного кадетского корпуса. Были пьяны, шумели, на замечания отвечали бранью. История стоила бы трёх строк в рапорте и хорошего отеческого внушения, если бы при разбирательстве господа воспитанники не пожелали объяснить, о чём именно спорили.

Рунов раскрыл папку, достал верхний лист и прочёл без выражения, словно перед ним лежала обычная полицейская ведомость:

— «…показали, что спорили о слышанном ими в Корпусе звоне, каковой звон один из них именовал поющим стеклом; что звон сей является после удара; что в подвале Корпуса безумец Бекетов денно и нощно жжёт казённый уголь и плавит неведомо что; что опыты сии производятся за казённый счёт, но воспитанникам о них говорить запрещено, из чего, по их разумению, выходит дело секретное…»

Он опустил лист.

— Дежурный чиновник моей канцелярии просматривал утренние сводки по частям и задержался на словах о казённых опытах, о которых говорить запрещено. У него хороший глаз на подобные сочетания. Я навёл справки по открытым ведомостям и обнаружил, что опытные работы в подвале Горного корпуса действительно проходят по вашему департаменту и состоят под вашим наблюдением.

Рунов положил лист на папку и посмотрел на Кавелина. Продолжения не последовало, Пётр Алексеевич молчал и ждал.

Звон появляется после удара. Вот эта подробность была хуже всего остального.

Имя Бекетова ничего не значило. Александр Павлович давно в Корпусе имел репутацию, которую невозможно получить чином или учёной степенью. Воспитанники знали человека, способного посреди разговора уйти к печи, спорить с остывающим металлом и ругаться на неудачную плавку с серьёзностью, словно металл мог устыдиться и исправиться. «Безумец Бекетов» звучало привычно. Но запаздывающий звон никто придумать не мог.

Кавелин почувствовал, как его начинает захлёстывать злость.

Восемь дней он разбирал нападение на Бекетова, перебирал людей, маршруты, возможности, искал одну чужую руку возле дела. И всё это время по Горному корпусу уже ходили разговоры о том, что происходило у них под самым носом, а он ничего об этом не знал.

Особенно неприятно было узнать это здесь, в комнате Особенной канцелярии. Злость требовала немедленно вернуться в Корпус и выяснить, кто говорил, кому говорил и почему Кавелин узнаёт о происходящем последним.

— Господа воспитанники обладают завидным воображением, — сказал он наконец. — В их возрасте это свойство ещё считается достоинством. В Горном корпусе достаточно закрыть дверь и сказать, что вход воспрещён, чтобы к вечеру за ней обнаружили государственную тайну, а к утру непременно добавили французского шпиона.

Рунов откинулся на спинку стула, всем видом показывая, что ответ Петра Алексеевича, его не удовлетворил ни в коей мере.

— Подвал существует, — продолжил Кавелин. — Бекетов, как ни странно, тоже. Казённый уголь он действительно жжёт в количествах, способных вызвать возмущение у всякого человека, которому доводилось подписывать расходную ведомость. Ведутся и опытные работы по усовершенствованию артиллерийских металлов. На этом достоверная часть трактирной истории, боюсь, заканчивается. Что касается поющего стекла, металлов, отвечающих после удара, и прочих чудес, то я бы оставил их воспитанникам. В Горном корпусе железо звенит с утра до вечера. Если три молодых человека после нескольких кружек решили, что один из этих звуков приходит с опозданием, спорить с ними я не возьмусь. Особенно задним числом.

— Значит, никакого особенного звона не было? — спросил Рунов.

Вопрос прозвучал буднично, Кавелин посмотрел на Глеба Сергеевича.

— Я сказал, что в лаборатории испытывают металлы. Металл при ударе имеет дурную привычку издавать звук. Остальное принадлежит трактиру.

— А Бекетов?

— Александр Павлович способен придать таинственность самой обыкновенной плавке одним своим видом. Особенно если перед этим трое суток забывал спать.

Пётр Алексеевич уже понимал, что разговор с Бекетовым начнётся совсем не с вопроса о самочувствии.

— Исчерпывающе, и безупречно по форме: подтвердили то, что я знаю, и очертили то, чего не скажете. — Он отложил рапорт в сторону. — Тогда позвольте показать вам вторую бумагу. Она интереснее первой.

Из папки лёг на стол широкий лист — и Кавелин не сразу понял, что перед ним. Газетная полоса, но неправильная: оттиск бледнее обычного, поля неровные, по краю тянулись типографские отметки и чья-то карандашная правка.

— «Северная почта», — пояснил Рунов. — Номер, назначенный к выходу нынешним утром. Гранки. Читайте третий столбец, снизу.

Кавелин взял лист. Бумага ещё пахла типографией — кислым свинцом и краской, и запах этот был неуместен здесь, среди воска и сукна, как неуместен запах пороха в гостиной.

«…меж тем, как Государь наш, пребывая при армии, готовится к новым трудам во славу Отечества, в одном из заведений Горного ведомства производятся, как слышно, опыты свойства столь необыкновенного, что молва о них успела уже выйти за стены самого Корпуса.

Говорят, о некоем стекле, которое после удара отзывается продолжительным звоном; о металле, коему приписывают прочность едва ли не каменную; наконец, об учёном Бекетове, который денно и нощно трудится при печах, истребляя на сии изыскания немалое количество казённого угля.

Любопытствующие вправе спросить: с чьего дозволения производятся подобные опыты в военное время, по какому ведомству