Другая жизнь Ромы Гончарова 3 - Поток Нейтрино

пока они сохли, я купил недорогую мыльницу и две пленки по тридцать шесть кадров. Направив ее на витрину, я по привычке поискал пальцем экранчик на задней крышке, конечно, не нашел и усмехнулся. Тут снимали вслепую, а что получилось, узнавали после проявки. Впрочем, как и у нас четверть века назад. Ничего. Так даже интереснее.

А вот с билетом вышло не так просто. В железнодорожной кассе на вокзале женщина в окошке выслушала меня, не поднимая глаз от бумаг, и сказала, что на Москву на нужные мне числа мест нет.

— Совсем нет? — не поверил я.

— Совсем, молодой человек. Конец августа, вся страна в Москву детей учиться везет. Есть на тридцатое, плацкарт, только верхние места.

С плацкартом и верхним местом проблем у меня не имелось, но тридцатое августа было слишком поздно. Оставалась авиакасса через площадь. К счастью, там на утренний рейс из Приазовска в Москву места еще оставались.

— Вылет двадцать восьмого, в четверг утром, в Москве будете к десяти, — сказала кассирша, заполняя бланк. — Тридцать шесть рублей. Багаж двадцать килограммов, ручная кладь отдельно.

Через десять минут я уже держал в руках плотный голубой бланк с моей фамилией и словом «Внуково».

Дома билет лег на кухонный стол.

— Тридцать шесть рублей, — прочитала мать, взяв его, и посмотрела на отца. — Петь. Тридцать шесть рублей. Я за такие деньги две недели в процедурной стою, а он их за одно утро… — Она не договорила и перечитала еще раз, будто сумма могла поменяться.

— Поезда на нужные числа нет, мам, — чуть пристыженно сказал я, стало неловко от того, что родителям деньги доставались таким трудом, а я, считай, получил свою премию на шару. — Ближайший тридцатого, а мне двадцать восьмого оформляться. Купе стоило бы двадцать пять, то есть переплачиваю я одиннадцать рублей. К тому же проведу дома лишний день и к полудню буду в Москве.

Мать помолчала.

— Ничего, деньги ведь твои, — сказала она и положила билет на стол. — Заработанные. Только чтобы я про эту сумму больше не слышала, у меня от нее в глазах темнеет.

— Правильно все сделал, — внезапно буркнул отец, не отрываясь от газеты. — Поезд только тридцатого, а ему двадцать восьмого надо быть в Москве, чего тут считать. Я бы тоже полетел.

— На самолете, — благоговейно проговорила Таська из-за его плеча. — Ты там хоть в окно посмотри за такие деньги, Ром. И расскажи потом, что увидишь.

Я клятвенно пообещал, что взгляда от облаков не отведу, хотя совершенно не был уверен, что мне достанется место у иллюминатора. Или что в аэропорту, как в моем мире, за выбор места не потребуют дополнительную плату.

Кире Ясеневой я позвонил в субботу вечером.

— Привет, Ром, — сказала она, и где-то на заднем фоне у нее зазвенела посуда. — Ты чего так поздно?

— Узнать вот хотел. Ты когда уезжаешь?

— Во вторник, в два часа дня. А ты когда?

— В четверг утром. Самолетом лечу, из Приазовска.

— Самолетом… — повторила она, и мне опять сделалось неловко. — Ну да. Тебе теперь можно… Придешь проводить?

Развивать тему перелета я не стал, вместо этого торжественно пообещав:

— Приду. Куда я денусь.

— Приходи… Я буду рада, — сказала Кира, и я отчетливо услышал в ее голосе улыбку.

Она отключилась первой, а я еще подержал трубку в руке, глядя на экранчик, где светился ее номер. Разговор о том, от кого на самом деле эта трубка, откладывался до вторника, и я не горел желанием его начинать. А потому, вздохнув с облегчением, положил трубку на подоконник экраном вниз и пошел ужинать.

* * *

В воскресенье мы собрались с утра, все четверо. Мать вышла к машине первой, с одной небольшой сумкой, в которую влезли термос, полотенца и книжка, и отец, увидев, что особого багажа нет, одобрительно хмыкнул. Сам он с чашкой чая ходил вокруг «Волги» во дворе и протирал левое крыло тряпкой, хотя ехать предстояло по степной пыли. Таська вышла последней, с книжкой под мышкой, и с порога объявила, что сидит у окна справа, потому что там будет море.

— Море будет слева, штурман, — сказал отец.

— Тогда слева, — не смутилась она и полезла на заднее сиденье первой.

На машине отец ехал осторожно, вцепившись в руль обеими руками, и на каждом встречном грузовике чуть сбавляя, — а мать сидела рядом и, кажется, помогала ему тормозить, потому что ее правая рука то и дело упиралась в бардачок. Дорога за городом пошла прямая, стрелой разделяя бесконечные поля.

— Не читай в машине, — сказала мать, когда Таська достала книжку. — Укачает — весь день насмарку. И зрение испортишь!

— Не испорчу. И меня давно не укачивает, мам. Мне не три года.

— Тебя укачивает с трех лет, Таисия. Первый раз как раз в автобусе до этого лимана и укачало, всю дорогу у меня на коленях пролежала зеленая.

— То был автобус, — сказала Таська. — А это «Волга». Совсем другое дело.

Но книжку убрала.

На полпути слева пошли ровные до горизонта бахчи. В какой-то момент у обочины показался доверху заваленный арбузами грузовик с открытым кузовом, рядом с которым топтался скучающий мужик в майке. Отец решительно затормозил и вышел, потому что здоровенный спелый арбуз был как раз тем недостающим элементом, который обязательно требовался в такой день.

— Бери вот этот, с сухим хвостиком, — бросился советовать повеселевший мужик, стуча по арбузу ладонью — тот ответил характерным треском. — Сахар, а не арбуз. Я детей не обманываю.

Арбуз и в самом деле был хорош, никаких сомнений. В итоге отец купил сразу два: один на сегодня, второй домой. Оба легли Таське под ноги. Сестра, не жалуясь, сбросила сандалии и уселась по-турецки. Арбузы стоили любого неудобства.

Лиман открылся за подъемом, причем сразу весь. Он лежал белой от солнца полосой в полкилометра шириной и блестел так, что резало глаза, а за ним тянулась узкая песчаная пересыпь, за которой начиналось синее море. На мелководье у берега что-то белело сотнями точек, и Таська раньше всех поняла, что это не пена.

— Лебеди! — заорала она и стукнула отца по плечу. — Пап, стой! Стой, смотри, это лебеди!

— Вижу, — сказал он, съезжая на обочину. — Не ори, Таська, улетят.

Птицы не улетели. На самом деле их было столько, все море казалось белым, они стояли на мелководье, опустив головы в воду, а чуть в стороне тяжело ходили по кругу совсем другие птицы с огромными клювами.

— Пеликаны, — уже спокойнее сказала Таська, потому что к этой встрече готовилась заранее. — Розовые. Только они белые почему-то.

— У