Другая жизнь Ромы Гончарова 3 - Поток Нейтрино

— А ты их в детстве чемоданами звала, — припомнила мать, поворачиваясь к нам. — Кричала: «Мама, смотри, чемодан с клювом летит».

— Не было такого, — моментально надулась Таська. — Ты это сейчас придумала.

— Было. А Ромка к лебедю полез. Тебе года четыре было, Ром. Мы с отцом на минуту отвернулись, а ты уже по колено в воде и руку тянешь. Погладить хотел.

Я поймал себя на том, что смотрю на воду у берега и прикидываю, докуда там по колено.

— Не помню, мам, — сказал я, и это была чистая правда.

— Зато я помню. Лебедь на тебя шею вытянул и зашипел, а ты подумал маленько и тоже принялся на него шипеть. Отец тебя за штаны выдернул.

— За шиворот, — сказал отец.

— За штаны, Петь. Шиворота у него не было, он в одной майке стоял.

— А я где была? — спросила Таська.

— У меня на руках спала. Всю дорогу — и ни одного лебедя не увидела.

— Типично, — фыркнула Таська. — Самое интересное всегда без меня.

Они смеялись, все трое, а я сидел посередине и слушал историю про мальчика, который шипел на лебедя. Мальчика я не знал. Не помнил ни его штанов, ни лебедя, ни отцовской руки на поясе. Мне досталось только его имя и вот эта машина, где все трое смотрели на меня и ждали, что я тоже засмеюсь. Я не стал их разочаровывать. Смеяться было легко, а вот слышать о четырехлетнем Ромке как о чужом от людей, которые мне ближе всех на свете, — тяжело.

База отдыха стояла на пересыпи, между лиманом и морем: два ряда деревянных домиков с верандами, столовая под выцветшим тентом, пляж с грибками, дощатая танцплощадка с громкоговорителем на столбе и старая железная вышка на мысу, там, где кончались домики и начинался заказник. Ворота открыл сторож, дед в брезентовой куртке, посмотрел на бумажку из порта, которую протянул ему отец, и сказал все, что положено говорить в таких местах:

— К вышке можно, к воде на лиман нельзя, птицу не пугать, мусор увезти с собой. Машину за столовую, там тень.

Домик нам выделили крайний, с видом на море: две комнатки, четыре койки с полосатыми матрасами и стол под клеенкой. Таська немедленно выбрала себе кровать у окна, хотя ночевать никто не собирался, а мать вышла на веранду, села в плетеное кресло, вытянула ноги и зажмурилась.

— Все… — сказала она, не открывая глаз. — Я приехала. Дальше сами, без меня. Петь, ты слышал? Сегодня я ничего не разбираю, не мою и не режу.

— Слышал, Оль. А сумку? — спросил отец с порога.

— Сам разберешь. Там термос и полотенца, справишься.

Отец хмыкнул и разобрал сумку. Мать посидела в кресле еще немного, а потом первой собралась на пляж.

Термос остался в домике, с собой я прихватил только полотенца и арбуз, потому что Таська заявила, что его надо охладить в воде, и никто не стал с ней спорить. Арбуз положили в авоську и привязали к мосткам, чтобы не уплыл.

В море полезли втроем. Таська с разбегу, с визгом, что холодно, отец следом, ровными саженками поплыв до буйков, а я вошел не спеша. Вода была теплая, тело слушалось, и все равно я отца не догнал. Он ждал меня у буйка, держась за него одной рукой, и, когда я наконец добрался, сказал только:

— Плывешь хорошо, Ром. А дышишь как паровоз. Ровнее дыши, тогда догонишь.

Мать в воду не пошла, безмятежно раскрыла под грибком свою книжку и с берега следила, чтобы Таська не заплывала дальше отца, хотя та все равно не слушалась.

После моря Таська потребовала бадминтон, потому что на базе был прокат. Ракетки взяли четыре, а желтый волан был только один, и играли родители против детей, потому что Таська объявила такой состав справедливым. Силы все равно оказались неравными: лучше всех играла мать, и, судя по тому, как ойкала после каждого выигранного очка, сама от себя такого не ожидала.

Била она коротко и точно, из-под руки. Отец объяснял каждый проигрыш ветром. Таська спорила из-за каждого аута и проиграла все споры до одного. А я старался бить вполсилы, потому что после той сотни подтягиваний во дворе уже знал, чем это кончается. Но все равно в какой-то момент ударил так, что волан улетел на тент столовой и остался лежать в складке, откуда его пришлось доставать шваброй. Ее вынес повар в переднике, увидевший мой конфуз в окно. На улице он задрал голову, глядя на волан, и сказал:

— Новый тент-то у нас, второй год всего. И чего к нему за лето не прилетало: и воланы, и мячи, и кроссовка один раз.

— Это ветер, — сказал отец. — С моря дует, вот и снесло. Надо было за домиком играть, там тише.

— Это Ромка, пап, — возразила Таська. — Какой ветер, он его сам туда закинул.

Спорить я не стал, но подумал, что бить надо теперь в четверть силы. А то швабр не напасешься.

Волан после тента расклеился и летать перестал, другого в прокате не нашлось, и ракетки мы сдали.

Потом были желтые катамараны с облупленными пластмассовыми сиденьями и педалями, которые крутились с хрустом. Отец с Таськой уплыли на одном далеко вдоль буйков.

— Правее, пап! Да правее же, там мель! — доносились до нас крики, летящие над водной гладью.

Отец, судя по курсу, слушал ее через раз. А мы с матерью чинно двигались на втором, и я налегал на педали, а она держала руль и вела нас вдоль берега, где вода была совсем прозрачная и на дне лежали ракушки.

— Ты ведь домой звонить будешь? — спросила она, не глядя на меня.

— Буду, мам, — искренне пообещал я. — И писать тоже.

— Писать ты не будешь, — отмахнулась мать, — я тебя знаю. Но хоть звони. Раз в неделю, по вечерам, когда я дома. Мне все равно, про что, хоть про погоду рассказывай. Просто чтобы голос твой слышать.

— Ладно, мам. Буду звонить и рассказывать тебе про московскую погоду, — пообещал я. — Ее там на неделю разговоров точно хватит.

Она засмеялась и ничего больше не спрашивала, а я крутил педали и смотрел на ее руки на руле, загорелые до запястий, с белой полосой от часов, и думал, что голос-то у меня в самом деле Ромкин. Пусть слышит.

После катамаранов Таська сама потребовала живой уголок, но пошла туда с видом человека, который делает это исключительно ради семьи. За