Киноманьяк 3 - Наиль Эдуардович Выборнов

отпрянули, кроме флегматичного Джорджа. — Это риторический вопрос. Студийные лакеи не имеют личного почерка. Они передают информацию о событии, о действии, но теряют суть. А суть… в самом насилии. В жестокости. Его нужно смаковать. Передавать особенным образом. В деталях, в монтаже. Каждая драка — это история в истории, событие само в себе, понимаете, о чем я, народ?

— Ты ведь и «Отпор» так снимал, — заметил я. Мне вспомнилось, как мы снимали драку на ринге с Коннором. Мартин тогда поймал на пленку каждый удар разными дублями.

— Верно. Поэтому все экшн-сцены в «Турне» я буду снимать так — и никак иначе. Возможно, иногда мы будем не высыпаться из-за этого. Но поверьте, оно того стоит!

— Главное, чтобы мы не опаздывали на концерты, — равнодушно сказал Джордж. Он вальяжно развалился на диване и курил, пуская дым в потолок. — Поэтому не обижайся, если мы бросим вас и уедем в следующий город. Концертная программа и мои фанаты важнее, чем твои голливудские амбиции.

Мартин хотел возразить, но промолчал.

Пока мы ждали заказ, музыканты разговорились, обсуждая свой вчерашний концерт, к ним подключилась Роза. Я же начал говорить с Мартином и Кристофером, вся наша толпа галдела, все вели друг с другом перекрестные диалоги. На мгновение мне вспомнилась открывающая сцена в «Бешеных псах» Тарантино. Можно было бы пошутить, объяснив значение песни «Как девственница», но Мадонна еще даже свой первый альбом не выпустила.

Когда нам принесли еду, рты оказались заняты завтраком, и гвалт голосов затих. Я начал слышать речь спортивного комментатора с телевизора, по которому шел бейсбольный матч. До меня быстро дошло: шел повтор вчерашней игры.

«Тревожный момент, заставивший трибуны поволноваться: Боб Бун выронил матч. Казалось, удача покинула наших спортсменов, но не тут-то было! Фрэнк Макгроу подал, возможно, лучший мяч в своей карьере и выбил страйк-аутом ведущего нападающего 'Канзас Сити Ройалс».

Макгроу забросил свой коронный фастбол «Пегги Ли». Как пошутил сам Макгроу, это был самый медленный фастбол в истории, ведь ему потребовалось целых девяносто семь лет, чтобы достичь домашней базы.

Именно так закончился решающий матч Мировой серии. Наши Филадельфийцы впервые за девяносто семь лет стали чемпионами Америки, лучшей командой в мире!'

Я слушал, увлеченно поедая бургер, и смотрел матч, но ничего не понимал, хоть это и выглядело интересно. А вот настоящий Джошуа наверняка разобрался бы в матче, он явно играл в бейсбол. Мышечная память этого тела сохранила движения, необходимые любому, кто отбивает мяч битой.

Позавтракав, мы оставили чаевые, расселись по машинам и тронулись в сторону выезда из Филадельфии. Следующая остановка — Балтимор в Мэриленде. По моим прикидкам, доехать до него мы должны были за полтора, максимум два часа, а по факту нам потребовалось целых четыре.

Во-первых, мы долго не могли выехать из Филадельфии. По всему городу проходили парады и шествия, люди, переполненные радостью, перекрывали целые улицы. Дороги наполнились машинами, бесконечно сигналящими в небо, и отовсюду играла музыка. Мартин с воодушевлением снимал это торжество. Мы простояли целый час в пробках, прежде чем выехали за пределы ликующей Филадельфии.

Затем полтора часа мы ехали в следующий город. Равнинные пейзажи сменились осенними лесами и многочисленными реками. На подъезде к Балтимору пришлось постоять немного в пробке перед постом, заплатить кассиру и проехать дальше — трасса сужалась, опускалась все ниже и ниже, пока мы не въехали в подземный тоннель, проложенный под заливом. В нем мы снова застряли: широкая дорога сузилась всего до двух полос, машин было много, а места мало, что закономерно привело к километровой пробке. Мы словно пытались пролезть сквозь бутылочное горлышко.

В этом туннеле я чуть не сошел с ума. Жарко, тесно, поток еле двигался, и я не понимал, сколько времени мы тут проторчим. Радио сбоило, эфир прерывался, а кассет с музыкой мы не взяли. Кристофер дремал на заднем диване. В какой-то момент Мартин оживился:

— О, а ведь из этого можно слепить эпизод. Как тебе идея, а? Я гений.

Машины стояли без движения, поэтому Мартин вышел наружу, обошел мой «Олдсмобиль», открыл багажник, взял свою камеру и начал снимать — стабилизатором выступил капот автомобиля, на который он поставил камеру. Снял меня, недовольного и утомленного, смотрящего на бесконечный затор. Затем он ушел вперед на поиски машины «Слипстрима» и, видимо, заснял их.

Через полчаса мы выехали из «балтиморского бутылочного горлышка» и въехали-таки в город. Как и Филадельфия, Балтимор переживал не самые лучшие дни. Особенно меня поразила вездесущая ржавчина.

Долгое время мы ехали по докам, наблюдая за работой гигантских портовых кранов, рыжих из-за коррозии металла. Некоторые гавани оказались заброшенными, на приколе стояли корабли — они буквально разваливались, ржавчина и морская соль разъедали их, истончая железо. Когда мы прибыли в центр, картина особо не изменилась, наш «Олдсмобиль» проезжал мимо заколоченных жилых домов и разграбленных магазинов с выбитыми витринами. По улицам слонялись чернокожие — как я заметил, это был город, в котором жили преимущественно такие американцы. Сразу же вспомнился «фашистский», как его назвала Роза, «Грязный Гарри». В начале фильма Клинт Иствуд застрелил трех негров, грабящих банк. Я поделился своими мыслями с друзьями.

— Вздор, критики как обычно напердели в лужу, — сказал Мартин. — Они называли Дона Сигела фашистом, а Грязного Гарри — расистом. Но это же бред. Он убил тех черных не из-за цвета кожи, а потому что они грабили банк, черт возьми! Да, он назвал одного из них мразью, но не ниггером же! Критики — идиоты, а Роджер Эберт — хуже всех. Клянусь, если он напишет негативную рецензию на «Турне», я найду его и выбью из него все дерьмо. Я приглашу его на ринг, изобью на камеру, смонтирую это и пришлю ему на рецензию!

— Успокойся, Мартин. Мы, кстати, приехали.

Музыканты снова уехали в клуб, а нас ждал очередной кинотеатр. Мы прихватили с собой фильмокопию «Отпора», вошли внутрь, снова переговорили с менеджером смены, и он привел нас к директору. Однако тот даже выслушивать нас не стал и направил к ассистенту. Им оказался толстяк за столом с накладными, отчетами и прочими бумагами. Правой рукой он заполнял листы, а левой ел сырный попкорн из большого ведра. Его голову украшали лихие черные кудри — и сам он тоже, понятно, был черным.

— О, посетители, — сказал он с набитым ртом. — Еще и бледнолицые! Рад видеть, что еще не все белые свалили из Балтимора. У вас какое-то