Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

— А по воде-то как? — не унимался жилистый.

— По воде так. С сегодняшнего дня плату за колодец я отменяю. Вода не товар.

Народ разошёлся только к вечеру, а я наконец занялся тем, ради чего, положа руку на сердце, и рвался в этот дом.

Якорь.

Взор Фермера показывал его как мутное зеленоватое пятно где-то внизу и в стороне, а точнее не показывал ничего. Я обошёл весь первый этаж, спустился в погреб под столовой, облазил кладовые. В погребе пятно ощущалось ближе, но всё равно уходило куда-то вбок и вниз, под угол дома, где никакого хода быть не могло.

Я топтался там часа полтора, начал злиться, плюнул и пошёл на кухню, потому что с утра ничего не ел.

Кухня в усадьбе была огромная, с двумя очагами и с камином в дальней стене, таким широким, что в него можно было въехать на телеге. Камином этим, судя по всему, давно не пользовались: топку заложили какими-то досками, а сверху навалили пустых корзин.

Я жевал хлеб, глядел на этот камин и вдруг сообразил.

Зачем на кухне, где два очага, третий очаг, да ещё такой здоровый?

Я отшвырнул корзины, выдрал доски и полез внутрь.

В камине можно было стоять во весь рост. Задняя стенка была выложена из тех же камней, что и весь дом, закопчена до черноты, и никакого хода в ней не просматривалось. Я обстучал её всю. Глухо.

А потом посветил лучиной вниз.

Пол в камине был не каменный. Пол был чугунный, и это была плита, с двумя углублениями под пальцы у края.

Я потянул. Плита не поддалась. Потянул сильнее, упёрся ногами, обругал всё на свете, и она начала движение.

Под плитой открылась дыра и уходящие вниз каменные ступени.

Спускался я долго. Лестница шла винтом, узкая, скользкая от сырости, воздух с каждым шагом делался холоднее. Я насчитал сорок ступеней, потом сбился.

А потом лестница кончилась, и я вышел в пещеру.

Она была не такая, как под моим участком. Меньше, ниже, зато почти круглая, и свод её держали шесть каменных столбов, вытесанных человеческими руками. По столбам вилась доимперская вязь, та самая, которую я разбирал по книге матери Руфь.

А посреди пещеры, в полу, был выложен камнем круг шагов десяти в поперечнике.

И в этом круге, под слоем земли, свечения и воды, что-то дышало.

Иначе не скажу. Оно медленно наливалось бледно-зелёным светом, замирало и гасло, потом снова. Как грудная клетка спящего.

/Обнаружен объект: узловое сосредоточение./

/Пригодность в качестве якоря: подтверждена./

/Доступ: открыт./

Вот оно, значит, что. Не подвал, не клад, не тайник со счетами. Второй узел. Спящий, забытый на столько лет, что Гулос над ним ужинал и даже представить не мог, что здесь такое есть.

И вот теперь я знал, что с ним делать.

Формирование русла требовало якоря в конечной точке. Якорь у меня был. Стало быть, я мог протянуть новый канал живки прямо сюда, под Преславицу, и оттуда, из этого круга, разогнать поток по всем четырёмстам десятинам мёртвой земли. А если получится здесь, то и дальше. Русло можно тянуть куда угодно, был бы якорь.

Я поднялся наверх на подгибающихся ногах, задвинул плиту и завалил её корзинами обратно.

О найденной пещере я не сказал никому.

Следующие три дня ушли на хозяйство. Приём я вёл с рассвета до темноты: колодцы, межи, недоимки, потравы, драка из-за козы, вдова с четырьмя детьми, у которой сгорел сарай. К вечеру третьего дня у Радована была толстая тетрадь, а у меня гудела голова.

А на четвёртый день я наконец выехал смотреть свои поля. Мы объезжали их с Иржи и Радованом.

Земля тянулась ровная, вспаханная по всем правилам. Ни сорняка, ни кочки, канавы вычищены, дороги укатаны. Вернер хозяйство держал в идеальном порядке.

И на этой идеальной земле не росло ничего.

Я слез с телеги на первом же поле и взял горсть.

/Анализ участка. Поле № 3, площадь 27 десятин./

/Уровень живки: 0%. Органическое вещество: следы./

/Прогноз естественного восстановления: свыше 40 лет./

Сорок лет.

Я шёл дальше и взял ещё горсть. Поле номер семь. Ноль. Поле одиннадцать. Ноль. Дальний клин у выселок, тот, что Вернер распахал последним. Ноль.

А по обочинам полей стояли люди.

Они собирались с самого утра, поодиночке и семьями, и просто стояли, глядя на телегу. Бывшие вернеровские работники. Сотни четыре, наверное, если не больше. Никто ничего не просил, не кричал, не совался под колёса. Просто стояли и смотрели, потому что новый хозяин поехал смотреть поля, а значит, сейчас что-нибудь скажет.

— Войцех, — негромко сказал Иржи, ковыляя рядом с телегой на своём костыле. — Ты им скажи что-нибудь. Хоть что.

Я оглядел эту молчаливую толпу вдоль дороги и сказал первое, что было правдой.

— Работа будет! — крикнул я. — С завтрашнего дня! Кормёжка от меня, с общего котла! Кто хочет работать, завтра на рассвете к усадьбе!

Толпа зашевелилась, загудела, кто-то шапку в воздух бросил.

Вечером мы принялись считать.

Разложили на дубовом столе в радовановом кабинете план надела, и Иржи, послюнявив карандаш, стал чертить.

— Значит, так, — сказал я. — Мучник по мёртвой земле не пойдёт, ему живка нужна. Но у меня есть торф Бреннера. На моём участке он сработал: перегной, зола, торф, и на этом двадцать соток дали урожай. Значит, вопрос только в объёме. Считаем.

— Сколько торфа на сотку уходило? — спросил Иржи.

— Двенадцать возов на двадцать соток. Значит, чуть больше половины воза на сотку.

Иржи почесал карандашом за ухом.

— Сотка это сотая часть десятины?

— Да.

— Тогда на десятину нужно… — он зачиркал. — Пятьдесят с лишним возов. А десятин у тебя?

— Четыреста двенадцать.

Карандаш замер.

Иржи считал долго. Потом отложил карандаш и посмотрел на меня.

— Двадцать одна тысяча возов, Войцех.

Радован присвистнул.

— Сколько Бреннер добывает в день? — спросил я.

— Тридцать возов от силы, — неуверенно ответил Радован, не заглядывая в книгу. — Я у него ведомости смотрел.

— Значит, семьсот дней. Два года без выходных, — Иржи развёл руками. — И это если он всё, что накопает, будет отдавать тебе, а не будет, ему самому надо и в Острог возить. И если у него столько торфа в болоте есть, в чём я лично сомневаюсь.

Я смотрел на цифру, которую