"Дорогой барон". Компиляция. Книги 1-41 - Сириус Дрейк

Крыть было нечем. Хорош охотник, у которого на шее колокольчик.

— Значит, иду я, — Валера поднялся, кресло облегченно скрипнуло. — Один. Меня по ни фрагменту не отследишь, ни по запаху.

— Он сегодня мылся, я проверял, — Эль вернул сигару в клюв.

— Пойдешь сейчас? — повернулся я к Валере.

— Нее, — и он зевнул. — На рассвете. Ночью там любоваться нечем, а до рассвета у меня свидание с холодцом, Маруся расстроится, если он переночует в одиночестве, — Валера потянулся так, что хрустнула спина. — Схожу, заберу еще пару закруток, а то они, поди, тоже скучают. Буду есть по одной в сутки. Думаю, Нечто появится до того, как запасы Владимира закончатся. А они, вряд ли закончатся, и через год.

На том и разошлись. Уже в спальне, стягивая рубашку, я никак не мог отделаться от странного чувства. Все вроде решили, каждый ход был взвешен, и все же где-то в этой партии я не видел одной фигуры. Понять бы еще, какой.

* * *

Северная Империя.

Двор дома Владимира.

Автомобиль Ася посадила в дюжине километров от цели и остаток пути прошла пешком, через целину, забирая широкий крюк с подветренной стороны. Мороз здесь работал без выходных: он пробрался под меховой комбинезон за первый час, ко второму отобрал чувствительность у щек, к третьему принялся за пальцы. Отец гонял ее по такому же насту неделями, и Ася запомнила главное правило этих широт. Кто остановился, тот остался здесь на веки.

Двор она рассматривала из-за поваленной ели долгих сорок минут. И дом караулили пятеро. Расположились они по-хозяйски. Стеклянная женщина сидела на пне и любовалась переливами сияния в собственном плече. Сутулая тварь с голой птичьей шеей нахохлилась на поленнице. Столбом посреди двора застыл старик, вокруг головы которого шли четыре лица, одно из них лениво моргало. Приземистый, весь в спаянных печатях, божок врос в снег до пояса, а рядом лежал пласт серого пепла, отличимый от снега только цветом.

Шестой был высоким, в глухом черном плаще, он стоял у покосившегося сарая и водил ладонью по воздуху, вдоль одному ему видимых линий. Воздух под его пальцами тек и поблескивал как вода.

Ася лежала в снегу и ждала. Ее не почуяли ни на подходе, ни сейчас, и она знала почему. Для этих существ двор пустовал: ни магии, ни силы, ни огонька во Внутреннем Хранилище, человек-прореха, невидимка от рождения. Всю жизнь этот изъян считали приговором. Отец единственный называл его подарком.

— Долго еще Нечто будет гладить эту дверь? — птичья тварь на поленнице поплотнее запахнулась в перья. — Я продрог до костей, которых у меня нет. Пусть за труды попросит у Старших мир потеплее, с меня хватит этого холодильника.

— Попроси у них лично, — проскрежетал старик дежурным лицом. — Только встань подальше, я хочу видеть, что от тебя останется.

Ася перестала их слушать. Она мерила глазами последний отрезок: тридцать шагов открытого снега между елью и сараем. Ветер дул от двора, наст за минувшую оттепель осел и держал вес. Пятеро глядели кто куда, и ни один не глядел в сторону существа, которого не существовало.

Она пошла на исходе ночи, когда сияние погасло и двор налился серым. Шла так, как учил отец: медленнее, чем хочется. Наст ни разу не скрипнул. Черный плащ вырастал перед ней с каждым шагом, под лопаткой у Нечто, там, где у людей сердце, сходились складки ткани, и в эту точку она смотрела все тридцать шагов, не мигая.

Последние три шага она пролетела. Коса взвилась и глубоко вошла под лопатку.

Рев поднял с елей весь снег разом. Кричали десятки глоток сразу, и в этом многослойном вопле сквозила чистая боль, новой плоти до этой ночи незнакомая. Из-под лезвия толчками пошло черное, задымилось, прожигая плащ, и закапало в снег, снег зашипел.

Нечто развернулся всем корпусом. Ася успела выдернуть косу и уйти перекатом. Воздух хлестнул наотмашь, ее оторвало от земли, пронесло через половину двора и вбило в поленницу. Ребра хрустнули, дыхание вышибло, дрова раскатились по насту. Косу она не выпустила.

— Человек, — Владыка разглядывал черную дымящуюся ладонь, которой зажимал рану, голоса его наслаивались вразнобой. — Пустой кусок мяса. И этот кусок мяса достал меня⁈

Пятерку сорвало с мест. Печати на панцире налились багровым, перья встали веером лезвий, четыре лица распахнули восемь глаз, стекло зазвенело, пепел взвился смерчем. Пять сил нацелились в переломанную девчонку у поленницы, и Ася, приподнявшись на локте, поняла, что вторая часть плана, где она уходит живой, была самой слабой его частью.

Ударить никто не успел.

Посреди двора встал столб света, снег вскипел на десять шагов вокруг, и из этого кипения вышел Валера. Огненная корона гудела у него над макушкой, шесть рук разошлись веером, и первый же взмах смел все пять атак в лес, где положил просеку до горизонта.

— Так и знал, что до рассвета не утерплю, — от его голоса с елей поползли снежные пласты. — Уж очень вкусные эти закрутки. И что я вижу⁈ Полный двор незваных гостей!

Нечто не принял боя. Рана дымилась, черное продолжало течь сквозь пальцы, и он отступил к сараю, вспарывая воздух свободной рукой. Разрез расползся, дохнул чернотой гуще ночи, и Нечто шагнул в него спиной вперед, до последнего не выпуская девчонку из виду, а следом чернота сшилась наглухо.

Пятерка осталась во дворе. Бежать вслед им не позволял то ли приказ, то ли гордость, и они ударили снова, уже слаженно, впятером в одну точку. Валера принял три силы на руки, четвертую растоптал, а пятую, багровый росчерк печатей, пропустил. Кованый кулак прошел сквозь его защиту и впечатался ему в спину, между лопаток, с грохотом, от которого треснул наст по всему двору. Валеру качнуло на полшага вперед.

Крепыш замер с занесенной для второго удара рукой. В его глазах зажглась обреченность.

Валера распрямил спину, отряхнул плечо, снял с рукава прилипшую щепку и оглядел пятерку долгим взглядом, от стеклянной дамы до пепельного смерча.

— Один удар, — он покрутил шеей, позвонки отозвались хрустом. — Вы провели один удар и уже решили, что превзошли меня. Возомнили себя сильнее. Понадеялись, что вы здесь хоть что-то решаете, — корона полыхнула белым, ночь на секунду стала днем. — Нет. Здесь решаю только я.

Он свел две верхние ладони. Между ними сгустилась