"Дорогой барон". Компиляция. Книги 1-41 - Сириус Дрейк

Глава 28

Тут мамочка решает

Красная площадь.

Он ударил первым. Черный меч возник в его пальцах, Ерх встретил его, и от столкновения по площади прокатился звук, от которого в ГУМе осыпались витрины.

— Минус два процента, — отчеканила Лора. — Резерв девяносто один.

Один блок стоил мне двух процентов, и от этой арифметики мутило. Я ушел вправо, и точку, где я только что стоял, накрыло крестом из черноты. Камень просто перестал быть, остались четыре рва с оплавленными краями.

Нечто шел на меня спокойным шагом, чернота тянулась по воздуху, как след на воде.

— Девяносто ровно, — сказала Лора. — Миша, он тратит меньше твоего. Я вижу его контур через рану.

Я и сам знаю. Он привел меня туда, где мне не восполнить ни капли, и теперь ему достаточно тянуть время, что играет за него. Значит, бить надо так, чтобы каждый удар стоил ему дороже, чем мне.

Болванчик сжался плотнее, пластины на предплечьях ушли внахлест, и я пошел вперед. Ерх запел на замахе, я вложил в клинок нить энергии, ровно столько, чтобы прорезать черноту, и ударил сверху, со сдвигом на его левое плечо. Туда, где под лопаткой не заживает след от косы.

Нечто прочитал меня. Черный клинок поднялся наперерез, лезвия сцепились, и мне в руки пришел холод. Не зимний, другой, вязкий, он полз по пластинам Болванчика к плечам, и металл покрывался инеем. Болванчик стряхнул его дрожью, по деталям пробежала волна.

— Минус три, — отчеканила Лора. — Восемьдесят семь. Обмен неравный, прекращай размен на клинках.

Я ушел от сцепки, крутанулся под рукой Нечто и достал клинком его ребра. Ерх взвыл, из разреза плеснуло черным, капли окропили брусчатку и зашипели.

Нечто впервые сбился с шага. И тут же расплатился со мной за этот разрез. Ладонь ударила мне в грудь, и площадь исчезла.

Меня несло сквозь дождь, спиной вперед. Болванчик принял удар о торговые ряды на себя, пластины хрустнули, погасили инерцию, но в груди все равно хрустнуло, рот наполнился кровью.

— Ребра, четвертое и пятое слева. Ставлю скобы. Минус четыре на погашение, минус один на лечение. Восемьдесят два.

Проценты утекали. Пять минут боя, а я уже слил почти пятую часть того, с чем пришел. Дыхание рвалось, под пластинами текла горячая кровь, дождь заливал глаза в прорези шлема, и сквозь муть я наблюдал, как Нечто идет ко мне через площадь, не торопясь. Разрез на его ребрах затягивается прямо на ходу. Медленно, с трудом, но затягивается.

А след от косы под лопаткой нет. Черное сочилось, выходило каплей за каплей всю дорогу до этой площади.

Я встал, Ерх задрожал мелко, зло. Ему тоже не нравилась ситуация.

Мы сошлись у Лобного места, снова скрестили мечи.

— Семьдесят девять.

Клинки резали дождь, вода не успевала падать, висела вокруг нас пылью. Я разменял укол на разрез и достал его по бедру.

— Семьдесят пять.

Он поймал меня черной дугой поперек корпуса, Болванчик погасил удар, но четыре пластины с груди разлетелись, почти сразу пластина собралась обратно из ячеек в кольце.

— Семьдесят один. Миша, слушай меня. Дыхание держи в ритм.

Зеленая метка замигала в углу зрения, вдох на два счета, выдох на два. Я привязался к ней и перестал слышать все, кроме нее и звона мечей. Площадь сузилась до пяти шагов мокрого камня. Где-то далеко ревели сирены, город выл и не знал, что его судьба решается размером резерва одного очень уставшего царя.

— Шестьдесят четыре.

Он был лучше меня. Пора признать это честно, без обид. Быстрее, тяжелее, старше настолько, что мой боевой стаж рядом с его выглядел детским утренником. Я держался на Болванчике, на подсказках, на Ерхе и на упрямстве, и этого хватало, чтобы не умереть, но не хватало, чтобы победить.

— Пятьдесят восемь. На его контуре минус примерно вдвое меньше. Точка пересечения кривых через одиннадцать минут, дальше ты пустой.

Одиннадцать минут до дна. Он тоже их считал, потому и перестал рисковать. Больше никаких широких дуг, никаких попыток снести меня одним ударом. Он играл аккуратно, как человек, который поставил на кон все до последней монеты.

— Миша. Посмотри на город!

Я не мог смотреть на город, я парировал. Но она развернула картинку прямо поверх зрения, и я увидел не дома и не улицы, а линии, тысячи и сотни тысяч линий, медные жилы под асфальтом, кабели на дне реки, подстанции, трансформаторы, ветки метро, и по всем этим линиям бежал ток. Целый город, налитый энергией по самые крыши, гудел вокруг площади, и каждая его жила отзывалась Лоре, потому что здесь она была не гостьей. В этом мире она родилась.

— Магии здесь нет, — проговорила она быстро, пока я уходил от очередного выпада. — Но энергия здесь есть, ее здесь океан, просто она в другой форме. Я не могу влить ее в тебя, твои каналы ток не примут. А Болванчик примет. Его раса умела поглощать что угодно, я год копалась в его ядре, я знаю, как включить преобразование. Он переварит и отдаст тебе в том виде, к которому ты привык.

— Делай.

— Городу придется потерпеть. Весь ток пойдет сюда, я гашу Москву.

— Делай.

Она исчезла.

А через три секунды город погас.

Это было видно даже сквозь дождь, даже с площади. Зарево над крышами разом погасло, окна ГУМа умерли, подсветка башен осыпалась вниз этаж за этажом, и на Москву легла темнота, какой она не видела ни в одну из своих войн. Секунду стояла полная, глухая тишина, а потом под площадью загудело.

Гул шел снизу, из-под брусчатки, из тоннелей, из кабельных колодцев, он нарастал, сползался к центру со всех концов города, брусчатка завибрировала под подошвами. Нечто замер посреди площади и в первый раз за все время его внимание перешло на город.

Первый разряд ударил из решетки ливневки в паре метров от нас. Белая жила толщиной в руку выгнулась из-под земли и легла на Болванчика, следом их стало десять, двадцать, они били из люков, из фонарных опор, из вскрывшихся кабельных каналов, весь ток города, собранный Лорой в один жгут, лился в металл на моем теле. Пластины засветились изнутри, между ними побежали белые нити, Болванчик закричал, я чувствовал, как ему больно и как он держит, перемалывая в себе чужую силу и