"Дорогой барон". Компиляция. Книги 1-41 - Сириус Дрейк

— Отбирать у мужчин игрушки я не люблю, но сегодня можно, — Лора зевнула, это была наигранная скука, за которой слышался ее восторг. — Смотри.

Три вертолета разом клюнули носами, вздрогнули и мягко, послушно пошли вниз к обочине, где и опустились в мокрую траву. Недоуменные пилоты тыкали во все кнопки, чтобы поднять машину. Двигатели бронемашин заглохли одновременно. Люки, кто был открыт, захлопнулись, кто был закрыт, заблокировались, внутри клина кто-то ощутимо ударил в броню кулаком. Дроны, которых я даже не успел разглядеть, ушли куда-то за деревья и там сели.

— Пятьдесят лет назад в этих машинах не было ни единого чипа, и мне пришлось бы драться честно, — удовлетворенно подытожила Лора. — Прогресс, Миша. Я всегда за прогресс.

Бойцы, оставшиеся снаружи, переглянулись и, повинуясь чьей-то отчаянной команде, пошли в рукопашную всем скопом. Стрелять было бесполезно, отступать нельзя, значит взять числом, накинуться и повалить по методике задержания пьяного дебошира у метро. В спокойное время я бы дал им шанс, чтобы не обижать людей при исполнении, но сегодня на счету была каждая секунда, раненое божество уходило от меня по шоссе.

Я поставил купол защиты вокруг себя. Полусфера мягкого света легла на асфальт с тихим гулом, и три десятка человек врезались в полупрозрачную пелену. Кто-то выругался, кто-то ударил свет прикладом, приклад отскочил. Также я поставил купол защиты и на солдат, рассчитав на десять минут, чтобы никто не успел наделать глупостей, пока я далеко.

— Простите, мужики. Мне правда некогда. Через десять минут выйдете сами, доложите начальству, что видели неопознанного человека с мечом, оно очень удивится.

Браслет разошелся на запястье, детальки хлынули из кольца по рукам, по плечам, по спине, легли на грудь плотной чешуей, сомкнулись на бедрах, на голенях, ушли под подошвы. Последними детальки собрались на лице, оставив узкую прорезь для глаз, мир перед глазами получил тонкую сетку разметки Лоры поверх мокрого шоссе. Металл был холодным ровно одно мгновение, потом принял тепло тела и слился с ним.

Из купола на меня смотрели тридцать пар глаз, и во всех тридцати читалось одно и то же: пусть об этом докладывает кто-нибудь другой.

— Дорога чистая до самого МКАДа, светофоры перевела на зеленый на всю трассу, — прошелестела Лора в ухо. — Он в двадцати шести километрах впереди. Не подведи мою разметку.

Я оттолкнулся от вспученного асфальта и рванул по шоссе в сторону города. Первый шаг вырвал плиту из полотна, второй оставил позади вертолеты, третий унес меня за поворот, и морось ударила в лицевую пластину экзоскелета сплошным потоком, а впереди сквозь серую пелену уже прорезались первые высотки Москвы, к которым по прямой, ровным шагом, шло существо старше самой планеты и голоднее любого из ее жителей.

Как же давно я не был дома. Казалось, это была совсем другая жизнь. Хотя так оно и было. У меня была семья, друзья, государство и верные питомцы. Можно ли теперь назвать этот мир чужим?

* * *

Земля. Москва.

Красная площадь.

Площадь оцепили за час до его прихода. Полиция вытеснила туристов к Манежной, перекрыла Никольскую и Ильинку, у Спасских ворот встали грузовики с песком, а поверх привычного городского гула лег стрекот вертолета, который ходил над центром широкими кругами. Оставшиеся за ограждениями зеваки снимали пустую брусчатку на телефоны и спорили, съемки это или учения.

Он появился на площади со стороны Исторического музея, шел ровным шагом, каким прошел все двадцать шесть километров от Ватутинок. Темный костюм успел промокнуть до черноты, лицо было молодым и правильным, и только на левом плече ткань пиджака расползлась темным пятном, от которого вниз, по рукаву, тянулась мокрая полоса. Позади на брусчатке оставалась цепочка следов, и в каждом отпечатке камень был чуть темнее.

У Лобного места он остановился, поднял голову и оглядел площадь. Кремлевская стена, купола собора, часы на башне, за спиной глухая громада торговых рядов, над стеной низкое серое небо, где не было ни одного метеорита.

При виде чистого неба он хмыкнул.

— Ну надо же… — Слоистый голос разошелся над брусчаткой без всякого усилия, стоявшие в оцеплении отчетливо услышали каждое слово. — Та же площадь, те же стены, те же башни… И совсем не то место, что я видел раньше. Ни единой искры на всю площадь, ни в стене, ни под ней, ни в людях, ни в собаках. Забавно. Никакой магии. Как вы вообще живете в этой тишине? Впрочем, отвечать необязательно, спрашиваю из вежливости.

Ему никто и не собирался отвечать. Из-за грузовиков с песком по команде выдвинулись бойцы в черном, встали полукругом, отсекая его от стены и от собора, в лицо ему уперлись стволы. Мегафон рявкнул со стороны Спасской башни.

— Лечь на землю! Руки в стороны! Ты окружен, любое сопротивление будет подавлено!

Он обернулся на мегафон, на молодом лице проступило искреннее, почти детское любопытство.

— Второй раз за утро мне предлагают лечь. — Пятно на плече набухло, капля сорвалась с рукава на брусчатку. — Странное у вас гостеприимство. Там, откуда я иду, лечь предлагают только тем, кого собираются съесть. Вы меня есть не собираетесь, я это вижу по вашим глазам, поэтому и ложиться не стану.

— Последнее предупреждение!

— Верно, последнее. — Слоистый голос опустился почти до шепота, и от этого шепота ближайшие бойцы невольно подались назад. — Вы мне пока не нужны. Уйдите с площади, и я вас не замечу.

Никто не сдвинулся. Дисциплина у людей в черном оказалась крепче здравого смысла, и в наступившей паузе единственным звуком остался гул вертолета, кружащегося над центром города.

Он вздохнул, и повел ладонью перед собой слева направо.

Ветра не было. Не было ни огня, ни звука, ни вспышки. Бойцы просто стали серым порошком, который на долю мгновения сохранил очертания фигур, а потом осыпался на брусчатку с шелестом. Оружие упало следом, шлемы покатились по граниту, от Лобного места до Спасских ворот по площади потянулась мутная полоса пыли, которую дождь тут же прибил к камням.

Кто-то за ограждениями закричал, тонко и без слов, мегафон захлебнулся на полуслове, а вертолет над центром дернулся в сторону и ушел за крыши.

Он отряхнул ладонь о полу пиджака, отступил на шаг от серой полосы, чтобы не пачкать обувь, и вновь оглядел площадь.

— Не о вас речь, — это уже не