Кавказский рубеж - Михаил Дорин

Надо было слышать, как мощно аплодировали Хачиковичу за этот тост. Хотя, может и просто, потому что он закончился.

Тут вновь появилась невеста. Заиграла музыка, за которую отвечала «передвижная группа» с барабанами адаулы, баянами и другими инструментами.

Невесту проводили к её столу, но… она так за него и не села. Ни через десять минут, ни через полчаса.

— И она не сядет за стол? — подошла ко мне со спины Тося.

— Нет. Она будет стоять, опустив глаза. Это знак глубокого уважения к новой семье, — пояснил Беслан.

Застолье шло чинно. Здесь не кричали «Горько!» — это было бы оскорблением. Никаких поцелуев прилюдно. Только красивые, длинные тосты, похожие на притчи, и уважительное отношение друг к другу.

— Александр, ты ведь не только был в Африке, верно? — спросил у меня, сидящий напротив мужчина.

— Да. Пришлось повоевать, — ответил я.

— Я в Афганистане был. 1982–1984 в Джелалабаде, командир отделения, 77-я бригада, — поднял руку один из более молодых ребят со шрамом под глазом.

— Я в Джелалабаде был дважды, — кивнул я.

Тут ещё один парень поднял руку, взяв слово.

— О, а я под Алеппо был. Осколок так и не вытащили… — начал рассказывать он о своём боевом опыте.

Я кивнул, но не сразу поделился своими воспоминаниями о Сирии.

— Александр, ты и в Сирии был? Долго? — спросил у меня Гоги.

— Достаточно. Сейчас и не вспомню.

Тут вновь активизировался Арутюн Хачикович.

— Слушай, сынок. Ну если ты ещё и в Сербии был… да, ладно⁈ У меня оттуда внук вернулся недавно, — удивился Арутюн, протянул мне руку и крепко пожал.

Похоже, что подавляющее большинство сидящих за столом имеет отношение к войне. Большой, локальной — неважно.

Все выполняли свой долг и приказ Родины.

В какой-то момент отец Беслана, сидевший рядом со мной, вдруг встал и обратил на себя внимание как всего нашего стола, так и двух соседних.

Ивану Тимуровичу принесли рог и наполнили его вином.

— Я хочу выпить за наших гостей. Мы сегодня уже пили за родственников, за моих старых друзей, за моих однополчан. Но сегодня с нами есть ещё один человек. И он именно такой, как о нём рассказывал мой сын и его командир.

Он посмотрел на меня своим пронзительным взглядом.

— Мой сын на войне доверял ему свою жизнь в небе. А небо врать не умеет. Значит, и я доверяю.

Старик сделал паузу.

— Мы, старики, знаем цену войне. Я прошёл её от Кавказа до Вены. К сожалению, её знаете и вы. И я молю Всевышнего, чтобы вы, молодые, больше никогда не увидели того, что видели там на передовой. За мир! И за дружбу между нами!

— Алаверды! — поддержали столы.

Иван Тимурович протянул мне рог.

Я встал. Тося, сидящая и мило общающаяся с женщинами за соседним столом, смотрела на меня с волнением. Объём мне был налит солидный

— Спасибо, — твёрдо сказал я. — Для меня честь быть в вашем доме. Я пью за то, чтобы этот дом всегда был полной чашей. Чтобы дети, которые родятся у молодых, никогда не слышали звука выстрелов, кроме как на свадьбе. За мир на этой благословенной земле!

Я выпил рог до дна, стараясь не пролить ни капли. Вино было густым и весьма терпким. Когда я закончил, то перевернул рог, показывая, что он пуст, мужчины за столом одобрительно загудели, а отец Беслана положил мне руку на плечо.

— Настоящий мужчина. Садись, сынок.

Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая вершины гор в багрянец, над столами внезапно повисла тишина. Иван Тимурович поднял руку, и даже дети притихли.

И сам отец семейства затянул низкую, гортанную ноту — гулкую, как эхо в ущелье. К нему тут же присоединился второй, третий…

— О-о-о-ра-а-а-а… — полилась старинная абхазская песня.

Это было знаменитое кавказское многоголосие. У меня внутри всё завибрировало. Мелодия не была весёлой или грустной, она была мощной, вечной. Казалось, поют не люди, а сами эти горы. Басы держали ритм, создавая плотную звуковую стену, а над ними взлетал высокий, пронзительный голос солиста, рассказывающий историю о героях, о чести и о Родине.

Тося в этот момент уже села рядом со мной. Она сидела заворожённая, с широко распахнутыми глазами.

И тут застучал барабан — адаул. Ритм был сначала медленным, чётким, но с каждой секундой он ускорялся, заставляя кровь бежать быстрее. Гармонист растянул меха, выдавая резкую, зажигательную мелодию.

Люди снова образовали огромный круг.

— Смотри, Саша, смотри! — Тося дёрнула меня за рукав.

В круг выскочил молодой парень в черкеске. Он словно не касался земли. Его тело было натянуто, как струна. Он раскинул руки-крылья, глядя орлиным взором поверх голов. Его ноги двигались с невероятной скоростью — он вставал на самые кончики пальцев, крутился волчком, падал на колени и тут же взлетал вверх.

В каждом его движении была ярость, сила, вызов, но при этом присутствовал абсолютный контроль. Это был танец воина, демонстрирующего свою удаль перед боем.

Затем ритм чуть изменился, стал мягче, плавнее. В круг вышла девушка.

Контраст был поразительным. Если парень был огнём, то она была водой. Она не шла — она плыла. Длинное платье скрывало ноги, и казалось, что она парит в сантиметре над землёй. Спина идеально прямая, голова гордо поднята, но взгляд скромно опущен вниз. Её руки медленно поднимались и опускались, изгибаясь в запястьях с невероятной грацией, словно она рисовала в воздухе невидимые узоры.

Парень начал танцевать вокруг неё. Он кружил коршуном, преграждал ей путь, вскидывал руки, пытаясь привлечь внимание. Но он ни на миллиметр не приближался к ней ближе дозволенного. Между ними всегда оставалась невидимая стена уважения. Он не смел коснуться даже края её рукава.

Она же, словно не замечая его напора, продолжала свой плавный путь, лишь едва заметным движением плеча или поворотом головы отвечая на его ухаживания.

— Это же целая история любви. Без слов, одними движениями, — заворожённо произнесла Тося.

— Мужчина показывает, что он защитник и завоеватель, а женщина — что она сокровище, которое нужно беречь, а не хватать, — сказал я.

Тут местный ансамбль заиграл с удвоенной энергией на народных инструментах, а один отбивал такой бешеный ритм на барабане адаул, что никто не смог усидеть. Да я и сам подскочил вслед за Бесланом.

В центр круга вышли танцевать. Но это были не беспорядочные пляски.

Девушки плыли плавно, опустив глаза, их руки двигались мягко, как крылья лебедя. Парни же танцевали на носках, с невероятной энергией, но при этом ни один из них не