Поручик Романов - Игорь Сергеевич Градов

коварное и ничем не спровоцированное японское вторжение все еще остается без должного ответа, что наглые самураи чувствовали себя на чужой земле, как у себя дома, и, надо думать, по-прежнему мечтают получить то, за чем явились в Монголию. То есть, проще говоря, они не просто хотят захватить чужую территорию (да черт бы с ней, не жалко!), но, похоже, затеяли некую коварную проверку нас самих — смотрят, крепка ли армия России, по-настоящему ли она грозна и сильна, нельзя ли будет у нас что-нибудь урвать? Что-то более значительное и серьезное, чем небольшой кусок бесплодной степи…

И тут никой дипломатии быть не может — надо дать наглецам по рукам, заставить позорно бежать, умолять о пощаде. И только после этого, после полного разгрома вторгшегося противника можно будет говорить о каком-то мире. Разумеется, потребовав с самураев весомые контрибуции и репарации как для самой Российской империи, так и для союзного с ней монгольского государства. Пусть барону Унгерну тоже что-нибудь достанется! Сыны микадо, несомненно, должны заплатить (причем очень дорого) за свою позорную авантюру.

Генерал-майор Бобрянский всячески поддерживал Михаила Михайловича и тоже хотел побыстрее посчитаться с коварным неприятелем. Но из-за неразберихи, возникшей на Транссибе, он все никак не мог добраться до места событий. От него требовали активных военных действий, а он был вынужден ругаться с железнодорожным начальством и чуть ли не силой выбивать паровозы для своих составов. Но вот эшелоны, наконец, вышли, как это принято говорить, на оперативный простор, встали на свободный путь, и теперь уже ничто не могло их остановить. Но до Хамардаба, где происходили основные военные действия, было все-таки еще прилично, составы могли прибыть на место только через семь-восемь дней (и это если ничего не случится и не произойдет!), а информация о положении российских войск требовалась немедленно, прямо вот сейчас.

Поэтому генерал-майор и отправил Колычева в своего рода инспекционную поездку — пусть всё посмотрит, выяснит, а затем лично доложит. Своему адъютанту граф доверял полностью — тот служил у него уже достаточно давно и был абсолютно надежным человеком. Матвей приходился Бобрянскому двоюродным племенником, и граф знал его буквально с детства: сначала — смышленым, умным, любознательным мальчиком, потом — образцовым юнкером в военном училище, после этого — уже молодым, старательным офицером. Генерал-майор взял его в свою бригаду и стал постепенно продвигать по службе. Он верил в смекалку и наблюдательность (а также честность и прямоту) своего протеже (такой не подведет!), в его знание людей и умение объективно оценивать любые обстоятельства. И прямо, без утайки и прикрас докладывать о них. Вот и направил Матвея к Вакулевскому — нужно, чтобы картина была максимально ясной и полной.

В Иркутске Бобрянскому удалось договориться с авиаторами, они погрузили капитана, трех его подчиненных, а также личный «Сайгак» графа (отдал, чтобы быстрее и легче было добраться до места) в тяжелый транспортный «НК» («Никита Кожемяка» — тот же самый «Святогор», только переделанный для доставки особых грузов) и отправили на небольшой военный аэродром на самой границе с Монголией, где базировалась новая российская авиачасть: два звена средних бомберов-пикеровщиков («Орланов» и «Горынычей»), несколько мощных «Святогоров», а также с десяток легких, юрких истребителей С-101 («Стрижи»). Обещали при случае подкинуть еще пяток «Соколов» (С-112), но пока особой необходимости в этом не видели — японских самолетов в небе нет, зачем светить наши новейшие машины?

Глава 23

Глава двадцать третья

Долетели быстро, благополучно выгрузились на аэродроме, и Матвей Колычев, взяв солидный запас бензина, отправился на «Сайгаке» к месту военных действий. С ним в машине были водитель Степан, денщик Савченко и механик Алёшин (на тот случай, если что-то вдруг сломается). Ехали через тайгу, по сопкам, по почти непроходимым проселочным дорогам, перебирались через речушки и ручьи, а затем покатили по степи, солончакам и горячему песку. На шестой день поездки наконец-то прибыли в Хамардаб — как раз к тому моменту, когда японцы начали свою хитроумную атаку.

Колычев стал свидетелем всех этих событий, в том числе — и решительного маневра поручика Романова, позволившего, по сути, переломить ситуацию и выиграть бой (или хотя бы свести его вничью). Теперь капитан находился на совещании у полковника Вакулевского, внимательно слушал и запоминал — кто что скажет и что предложит.

Дмитрий с помощью Прохора, как мог, отряхнул мундир от пыли (нельзя являться к начальству в таком неприглядном виде!), более-менее привел себя в порядок и вошел в здание штаба. Спросил у того же Алексея Матвеева, кто присутствует на совещании. Помимо полковника и капитана Колычева были командиры всех трех пехотных батальонов (в том числе — князь Горадзе, уже вступивший в новую должность), начальник артиллерии подполковник Желтовский, начальник тыла капитан Яковлев, а также командиры инженерно-саперной роты, роты связи и другие офицеры. С большинством из них Дима еще не встречался, не знал, как кого зовут, но решил, как всегда, сослаться на свою палочку-выручалочку, амнезию: если что — извинят и простят.

Он вошел в комнату и доложил полковнику о своем прибытии.

— А, наш герой! — обрадовался ему Вакулевский. — Господа, вы, надеюсь, уже слышали о смелом поступке поручика Романова? Если бы не его крайне решительная и дерзкая атака, боюсь, плацдарм нам сегодня удержать бы не удалось… И мост тоже. Поручик со своим броневым взводом атаковал прямо по фронту японский командный пункт и вынудил полковника Ямагата позорно бежать! Кроме того, он уничтожил несколько орудий и гаубиц противника, разнес в клочья его артиллерийские позиции, разметал пехоту… А ведь Дмитрий Михайлович совсем недавно был тяжело контужен и еще находился на лечении в госпитале… Подполковник Арефьев диагностировал у него серьезную амнезию, которая еще не совсем прошла.

Все уставились на Романова, и ему стало немного неловко — не чувствовал себя таким уж героем: он ведь просто сделал свое дело, которому его старательно учили в военном училище и которое он очень любит. Тут Дима заметил у стола Колычева (капитана выделялся отсутствием загара на лице — все остальные офицеры уже успели изрядно обгореть на жарком степном солнце) и понял, что эту пламенную речь полковник приготовил именно для адъютанта генерала Бобрянского…

Опытный, умный Вакулевский прекрасно знал, что всё, что будет сказанное сегодня, Колычев немедленно передаст своему начальнику, а тот отправит подробный доклад на самый верх — в Военное министерство, Генштаб и на стол к самому