Патриот. Смута. Том 10 - Евгений Колдаев

неверным. Сам лечить его своими методами я считал излишним. А пригласить лекаря и положиться на него — вполне рабочий план. К тому же этот человек много знает, все же страной управлял несколько лет. Если только ум его еще жив, может сгодиться. Черт знает, чем его Мстиславский поил.

Повернулся обратно к двум боярам и патриарху.

— Что с семьей… Шуйский, как я это вижу, Собором Земским выбран не был. — Порадовало, что протестов у этих троих такая фраза не вызвала. Слушали, внимали. — Дмитрия, что до него на престоле был, скинул и убил. — Уставился на Голицына, видя в его глазах зреющий протест. — Что сказать хочешь в его оправдание, Василий Васильевич?

— Хочу. Дмитрий тот ляхов на Русь привел. А сын он Ивана Великого или нет… — Старик головой покачал. — Сложно сказать. С Дмитрием все это, чудо. А чудеса случаются редко, очень редко.

— На латинянке женился. — Добавил Гермоген, перекрестился. — У ляхов жил. Оттуда к нам пришел. Мало ли какую мысль они ему там в голову вбили. Может, он сам от веры нашей отошел.

Ага, вот ты чем оправдал для себя убийство Дмитрия, понятно, владыка.

— Да, все так. Только брак этот в церкви православной был. По нашему обряду. Так? И Дмитрия на трон тоже посадили, на царство венчали. Так? Получается, Василий тоже заговорщик? Или как, по-вашему?

Они глаза опустили, понимали, что вся эта Смута, как Федор Иванович умер, так и корнями все глубже пошла. А как еще? Наследника нет, за трон борьба идет. Годунов поначалу-то крепко сел. Только болезнь, а может быть, в открывающихся реалиях яды Мстиславского, его сгубили. Но то, что сел именно Борис, сделало невозможным поместить на трон может быть и более легитимного, но более слабого кандидата. Меня, например.

Это же десять лет назад все было, а значит, был я тогда еще дитем неразумным. И кто бы пошел за мной? Отец мой — как вариант. Но Мстиславский играл в сложную и опасную игру. Осторожничал. Вот и не разыгрались тогда карты, отложились.

Раздумья эти навели меня на единственно верную мысль.

— Значит так! — Проговорил я громко и холодно, выходя из задумчивости. — Дела прошлые, я считаю, прекратить надо. Мы так ни до чего не договоримся. Кто кому какой родич и кто трон захватил силой, а кто по праву за последние десять лет, это все сейчас роли не имеет. Все хороши. Смута у нас, со всех сторон обложила. Ляхи у Смоленска, шведы земли себе прибирают на севере, татар Шуйский по советам Мстиславского на землю Русскую пригласил. — Смотрел на них, видел, что в курсе они татарских этих дел, но по глазам понимал, не поддерживали они этого решения.

Продолжил.

— Брат на брата войной. Самозванцев по стране, штук десять. Видано ли! — Перевел дыхание. — Я Смуте конец положить решил. Силой трон брать не намерен. Зарубите себе это на носу. Но! Шуйский, Дмитрий, Годунов, через которых Русь Смуту пережила, это все прошлое. Кончается оно, новое начинается. Здесь и сейчас говорю вам последний раз. Собор Земский соберем и выберем царя. — Сделал паузу. — Что до Шуйского. Он болен. Грехов на нем, патриарх, думаю ты меня поймешь, грехов-то много.

Владыка вздохнул, перекрестился, а я продолжил.

— Править он не может. — Махнул рукой в его сторону. — Мстиславский его ядом вон до чего довел. Лежит, хрипит. Кто знает, доживет ли до вечера. Жена его молодая в чем повинна? В том, что ее замуж за него выдали? Да вроде нет в этом греха. Так святой отец?

Гермоген вновь закивал.

— А ребенок что? Дитя неразумное. Мстиславский, упырь, видано ли, убить его поручил людям своим. А я грех такой брать не желаю, смысла не вижу. Поэтому мыслю так. Шуйского в монастырь, лечить, восстанавливаться. Он уже старик, ему срок свой, богом отпущенный дожить, грехи замолить. Жену его… — Задумался показательно, произнес, выдержав короткую паузу. — С младенцем пока при дворе, а там… Поглядим.

Отпускать ее я не хотел по ряду причин. Во-первых, куда роженице идти-то? Да она и ходить толком пока не может, скорее всего. Женское дело оно же нам мужикам непонятное. Врач сказать должен. А он у нас… Отравитель и предатель. Его к ней пускать нельзя никак. Во-вторых, отпусти, так ее какие-то заговорщики приберут, использовать начнут. А здесь поглядим, что да как. В-третьих, особо ретивые могут ее вне дворца убить. А такого мне не надо. Эту смерть на меня спишут. Скажут подговорил, людей нанял. Вон с пожарами-то, как Мстиславский ловко все решил.

— А нам что? — Проговорил Голицын.

— Вам? Боярам к походу собираться. Ляхов бить, это не разбойников гонять, здесь вся сила нужна будет. Всей Русью если выступим, то сломить их сможем. Так думаю. Ну а патриарху что? Молиться за нас, за войско христолюбивое. Я распоряжусь, чтобы письма, зазывные на Собор, начали печатать. И гонцов рассылать начнем.

Бояре закивали. В целом, худо-бедно все успокоилось, со всем договорились.

— Так. Теперь о насущном и важном. Ты, отец святой, Гермоген, скажи. Думается мне, что Мстиславский и люди его в латинскую веру тайно перешли. Это же…

— Грех это страшный, от веры отвернуться. Господь все видит. И за предательство князь поплатился. Прочие же люди его тоже поплатятся. — Гермоген продолжал стоять, перекрестился. — Кто от веры православной отступился, того кара ждет.

Интересно, а чего он сидеть-то не желает. Старик, лет ему уже восемьдесят наверное, а замер и на лавку не глядит даже.

— Латиняне. — Я покачал головой. — Насколько я понимаю, за Жигмонтом Вазой стоят иезуиты, орден их. И князь из их числа людей к себе приблизил. Там в храме, отец, немцы же были, так? Допросить думаю.

— Дело верное, Игорь Васильевич.

— Давайте пленников. Всех троих. — Распорядился.

Троих ввели. Выглядели они изрядно помятыми, но несколько лучше тех двух рынд, которых мы здесь нашли связанными, когда только в тронный зал с боем вошли. Один наш был и одет по-нашему — кафтан, глаза голубые. А двое в одеждах имели признаки иноземного покроя. Я за эти месяцы пребывания здесь уже немного поднаторел, и своих от чужих отличать получалось.

Да и если приглядеться, лица этих двоих, самых для меня интересных, были более смуглыми, глаза темными, и на русских они походили очень с большим натягом.

— Ad majorem Dei gloriam. — Выдал я тот самый девиз, которым меня пытался удивить Мстиславский. — К вящей славе Божией, не так ли?

Все трое дернулись. Но в глазах двух немцев я внезапно заметил интерес.

Хм, а на этом