Патриот. Смута. Том 10 - Евгений Колдаев

Он запнулся, уставился на меня. А я буравил его взглядом. Злобно так смотрел. Поднялся, вышел из-за стола. Двинулся прямо к нему. И, это подействовало. Он дернулся, глаза его расширились, а я заговорил холодно и спокойно. Но так, чтобы решить проблему раз и навсегда.

— Ты, Федор Иванович, либо сейчас сядешь и заткнешься. — Я выдержал паузу, упер руку в саблю, показывая, что готов пустить ее в ход, если надо будет. — Ты будешь слушать то, что тебе говорят и не перебивать, не вскакивать, не орать… Либо я убью тебя. Сам. Прямо здесь и сейчас. Вот этой саблей. Один на один. Решай.

Еще миг боярин держался, но в какой-то миг глаза его дернулись. Он переглянулся с Гермогеном, прошептал себе под нос что-то очень похожее на:

— Этого быть не может… невозможно.

Сел на лавку, чуть сжался, замолчал.

— Вернемся к тебе, Артемий. — Я, раз уж поднялся из-за стола, подошел к нему вплотную. — За что тебе Мстиславский заплатил?

— За… За…

— Давай так. — Я буравил его взглядом, говорил холодно, но понимающе. — По существу. Ты участвовал в заговоре?

— Нет… Нет… — Он замотал головой. — Я, нет…

— Участвовал. Это факт.

При этих словах лекарь совсем осунулся, понял, что ему конец.

— Я предлагаю тебе сделку.

Он вскинул голову, уставился на меня.

— У тебя же семья? Так?

Артемий кивнул.

— Ты оступился, так?

Последовал еще один кивок.

— Но ты предал доверившегося тебе человека. Ты предал того, на кого работал, кто вверил тебе здоровье, себя, своих близких и, что самое важное, детей своих. А ты, что ты сделал?

— Предал. — Простонал изменник после краткой паузы.

— Да. Артемий, ты же понимаешь, что это смерть. — Я знал, что за такое дело, тем более по отношению к царственной особе, а Шуйский, хотя я это и отрицал, все же считался царем. Сидел на троне и исполнял функции единого правителя.

Он вздохнул.

— Но. Я… Мы можем сделать так, что твоя семья не пострадает. Они узнают, что ты погиб во время боя во дворце. И… — Я перешел на шепот. — Если ты нам все сейчас расскажешь, я постараюсь, чтобы они остались здесь и стали слугами. Как те, кто был семьей достойного человека.

— Как… Как? — Он поднял на меня взгляд.

— О том, что ты сотворил знает не так много людей. Твоя семья же не виновата. А ты помогал убить кого? Ну?

— Царя… — Простонал он, понимая, что весь его род подвергнется страшной каре, если мы здесь собравшиеся только захотим.

— Рассказывай.

Он вздохнул, смирился и начал вываливать на нас весьма неприятную, но полезную информацию. Я хмурился и понимал, что подтверждения этому я, скорее всего, найду в поместье Мстиславского, что в кремле, которое еще предстоит осмотреть.

По словам Артемия выходило, что у Мстиславского здесь были везде свои люди. Весь дворец пропитался ими. Было страшно что-то даже сказать или подумать против воли этого человека. Многие, как считал лекарь, перешли из истинной православной веры в латинскую. Тайно крестились. Но он — нет. Он был верен до последнего, хотя ему не раз предлагали, но не смог. Да, Шуйского он предал, но веру не посмел. Последние годы он просто служил, как и положено при дворе, но последние месяцы все чаще Мстиславский передавал ему какие-то микстуры и отвары для Шуйского. А совсем недавно, с неделю где-то, строго наказал не лезть в здоровье Василия. Вручил Шуйскому какой-то флакон, назвав его святой водой из Иерусалима. А ему — Артемию лично, что было не так часто, сказал: «Занимайся царицей, а Василия оставь мне. Спросит про воду, что я принес, скажешь, это святая вода. Все».

И да, действительно, денег за это Мстиславский ему дал, не обманул.

А что до сегодняшнего дела. Он, оказавшись запертым в женском крыле, решил что ломятся к ним люди Мстиславского, и решил помочь им. Думал, надеялся на что-то. Но ничего у него не вышло.

Закончив рассказ, замер он, весь трясущийся и нервничающий. Дышал неровно, смотрел то на меня, то на других.

— Это все. — Голову опустил, поник совсем.

— Как мы закончим, проси патриарха. — Я кивнул ему. — Может быть, он смилуется и решит твою судьбу иначе, чем я.

С этими словами его увели куда-то, а Гермоген уставился на меня. Спросил холодно.

— Хочешь, чтобы я судьбу этого несчастного решил?

— Да. Не знаю, выглядит ли сказанное, как раскаяние или нет. Смерть или монастырь. — Пожал плечами, добавил. — Тебе решать, владыка.

Занял опять свое прежнее место за столом. Взглянул на бояр. Шереметев сидел все так же насупившись. Пялился в стол. Я его жестко осадил, но по-иному никак нельзя было. Горячий он, как факел вспыхивал. А для дела, для разговоров — это безумие какое-то. У нас здесь политика, дипломатия, а не вот эти скачки и хватание за саблю.

— Значит так. — Обвел всех троих пристальным взглядом. — Теперь говорить буду. На вопросы отвечать кто я, что я и зачем я здесь. Вроде уже сказано было, но, видимо, не все поняли.

Выдержал паузу, вздохнул поглубже, начал:

— Я Игорь Васильевич Данилов. Волею судьбы воевода армии юга. Уверен, вы про меня всякое слышали. И про колдовство, и прочую небыль, и жуть. — Хмыкнул, но быстро выровнял темп речи. Вернулся к холодному повествованию. — Войско мое идет к Москве. Здесь я с малыми силами. — Улыбнулся при виде того, что слова мои о малых силах вызвали некоторое удивление. — Я пришел навести порядок. Собрать Земский Собор. Такое мое слово. Пока он будет собираться, основные силы мои пойдут к Смоленску и будут бить ляха. Здесь оставлю своих людей, чтобы опять чего чудного не случилось в столице. Это первое и основное.

Перевел дыхание, продолжил.

— Дальше. Спросите кто со мной? Скажу. Весь юг Руси. Много нас. Сюда я пришел авангардом, потому что нужно было. Предполагал, что Мстиславский после разгрома Дмитрия Шуйского начнет заговор свой реализовывать. Как оказалось, не зря пришел. Москву, уверен, от пожара спасли мы. А трон от попытки посадить на него ляха.

— А что Димитрий, что в Коломне сидит? — Подал голос Голицын. — Он тоже на престол метит.

— Матвей, сын Веревкин и блудливая жена его, шляхтянка Марина Мнишек у меня в плену. — Я сказал это без каких-то эмоций, но вызвало это удивление в глазах бояр. — Я же, люди мои, письма вам писали, что и как. Призывали сплотиться против предателя и изменника Мстиславского? Не дошли гонцы.

— Дошли. — Прогудел Голицын. — Веры только… Веры не было.

Шереметев все также сидел нахохлившись, надувшись,