Патриот. Смута. Том 10 - Евгений Колдаев

Ага, уже не «чьих будешь», как к холопу, а более культурно, хоть и без уважения. Подействовало и на тебя право силы.

— Я Игорь Васильевич Данилов. — Огонь в его глазах при этих словах только больше разгорелся, рука, упершаяся в рукоять, подрагивала. — Что происходит? Кратко. Мстиславский привел в кремль людей. Скинул Шуйского с трона. Хотел убить его жену и ребенка. Нанял лиходеев всяких, чтобы поджечь город, оклеветать меня. Угрожал патриарху. — Выдержал паузу, смотря на реакцию, но кроме холодной ярости ничего не видел. Продолжил. — Я все это остановил. Иван Федорович мертв. Ближних людей его допрошу скоро. Василий отравлен, его судьбу потом решим. Гермоген жив, в храме.

Шереметев, а я все больше склонялся к тому, что это именно он — бледнел, краснел, даже немного зеленел. Злость переполняла этого человека. Но она оказалась совершенно бессильна. Даже если бы он позвал все свои, пришедшие с ним в кремль силы, этого бы не хватило хоть на какое-то сопротивление. Мы бы смяли их в считаные минуты. Вся его неполная сотня уже сейчас стояла в окружении моих людей. И чуть что, стройные залпы аркебуз и пистолей положили бы мятежу конец.

Боярин это понимал, но смириться не мог себе позволить.

Горячий был, видимо, сильно.

Смотрел я на него и думал. Чудно выходило. Неужто мои люди не донесли до него и его сопровождающих то, что здесь творится? Вроде бы время было. Могли же говорить. Или этот человек так высоко себя несет, что не спускается до общения с простыми людьми. Холопы, пусть и боевые — не его уровень?

Решил зайти с другой стороны. Улыбнулся.

— Кстати, с кем имею честь говорить? — Раскроем карты и уточним, кто ты, мил человек, такой горячий и дерзкий. — Я представился тебе, боярин. Ты кто таков будешь?

— Я⁈ — Он чуть не вспыхнул, но удивление слегка притушило ярость.

— Да. Назови себя.

Ему с трудом удалось выдавить из себя имя. Настолько сильно его душила злость и бессильная ярость.

— Шереметев, Фёдор Иванович. Боярин, воевода. — Он гордо вскинул подбородок.

А, вон оно что. Ты не князь, и тебя это уж очень сильно задевает. То есть ты пониже будешь и Мстиславского, и Голицына, поэтому и ведешь себя более вызывающе. А еще ты моложе их. Все же в отличии и от этих родовитых людей стоявшему передо мной вряд ли было больше сорока. Да, волос, торчащих из-под шапки, коснулась седина, но выглядел он крепким мужчиной в самом расцвете сил. Да еще и воеводой представился, значит, люди-то за ним идут и войском он правил. Насколько помнил я наши заседания и историю, на Волге служил и там людей, к Лжедмитрию второму перебежавших, гонял. Недавно оттуда вернулся, весной.

Выходит, боевой человек. Горячий только, а это для полководца не очень-то хорошо. Холодную голову надо иметь.

— Твои люди могут помочь с тушением пожара? — Я беспардонно начал говорить, что важно для меня здесь и сейчас. Все это выяснение откуда, куда, зачем не имело никакого смысла. Только сабли хватать, да огнем гореть от злости. — Мои силы уже в городе, занимаются этим. Но, любая помощь…

— Мы не холопы… — Процедил он.

— Что же ты, боярин, такой несговорчивый, а? — Уставился на него негодующе, ощерился и проговорил отрывисто. — Я тебе что, угрожаю? По-доброму здесь с тобой говорю. А ты то за саблю, то словами меня обидеть все норовишь. А Москва горит!

— Я. — Он вскипел, не выдержал. — К ответу тебя призываю! Кто ты такой, чтобы здесь… Чтобы вот так! Да как ты посмел! Кто ты!

Люди за спиной моей потянули сабли из ножен. Еще немного и боярину конец. Даже я не успею их остановить. Там под Серпуховом не успел, и втоптали мои бойцы полторы сотни самой отборной боярской конницы в землю. Этот гражданин усиленно норовил повторить их участь.

— Прикажи, господарь, я этому урусу язык вырежу. — Проговорил тихо, спокойно, как будто бы делал это каждый день, Абдулла за моей спиной, добавил. — Он много говорит, а ты время свое тратишь.

— Спокойно. — Я остановил смертоубийство в самый последний момент. Поднял руку, смотрел на Шереметева, как на умалишенного.

Боярин отшатнулся, понял вмиг, что переборщил и что по моей воле он еще небо коптит. Это разозлило его еще больше. Бессилие бесило, сводило с ума.

Разговор явно не строился. Федор Иванович ярился, психовал на пустом месте. Бить ему лицо и саблей сеч казалось мне глупой затеей. Бессмысленной. Он сторонник Гермогена, он за православие и порядок стоит, но что-то в нем вот сейчас уперлось, характер решил проявить. Дурость, что ли? Перед ним стоит тот, кто пытается спасти Москву от пожара, уже спас кучу людей и бывшего царя, уж точно.

Воспользовался я его испугом.

— Некогда мне тут с тобой. Потом поговорим. — Увидел его раскрывающиеся еще шире глаза. Рука потащила понемногу все же саблю наружу. — Не надо. — Покачал головой предупреждая. — За саблю не хватайся, люди мои не поймут, убьют тебя, боярин. Вмиг жизни лишишься и все люди твои. И поместье твое тоже пострадает. Русский бунт он такой. Коли против людей пойдешь сплоченных, они тебе ответят. — Усмехнулся, глядя ему прямо в глаза, полные злости. — А ты живой Руси и Москве нужен. Иди, коль мне не веришь, с патриархом поговори. Охолонись. Спроси, что было и что я сделал. А потом приходи.

Повернулся к нему боком. Богдан уже заждался нас с лошадьми.

— Собратья, по коням. Быстро. Пожар ждать не будет.

За спиной я услышал какое-то гневное шипение, но боярин все же стерпел. Я был рад такому решению. Не стал он в спину называть меня любимым их этим — пес, щеня, собака. Такого бы я сам уже не стерпел, пришлось бы потом нового Шереметева выбирать из его родни. А была ли она? Кто знает — может последний он в роду. Но судя по тому, что Шереметевы служили и при империи, вроде нет. А этот, излишне горячий, не очень походил на человека, способного выжить в дворцовых интригах. Яростный, с виду прямолинейный, за правду стоящий — толковый в целом. С таким работать можно. Мозги только прочистить и выкрутить в нужное мне русло.

Взлетели мы вчетвером в седла. Человек десять охраны при нас было еще. Да и вокруг моих людей прилично так было.

— Все, кто со мной пришел, пешие. Кто без дела. — Махнул рукой оставшимся. — За зданием приказов поместье Мстиславского. Туда всем. Никого не выпускать