Патриот. Смута. Том 10 - Евгений Колдаев

колени. Двумя своими массивными ручищами схватился за горло. Инстинктивно сжал, начал душить себя в надежде остановить утекающую сквозь пальцы жизнь. Но, это был всего лишь миг. Агония умирающего. Когда твоя голова наполовину отделена от тела, а из шеи хлещет кровь, выжить уже даже с известной мне медициной крайне маловероятно.

Руки Мстиславского цеплялись, пытались сдержать поток, но вмиг ослабели. Тускнеющие глаза смотрели на меня. Он силился что-то сказать, но физически не имел такой возможности.

— Ты умер. — Констатировал я факт. Повернулся спиной, осмотрел зал.

Слуха моего достиг звук падающего за спиной тела.

Это было уже не важно. Мстиславский остался в прошлом, а предо мной открывалось будущее.

Сотни глаз смотрели на меня с ожиданием и воодушевлением. Они ждали чего-то, ждали явления чуда. Какого-то священного действа, вероятно. Ведь мы все! Мы дошли, мы скинули предателей с трона, освободили его и теперь, теперь, казалось, все закончится. И что-то должно обязано произойти.

Я двинулся к Гермогену. Пока шел, приметил, что люди мои скрутили троих из охранников князя. Остальные? Скорее всего, пали, оказывая сопротивление.

Склонился над святым человеком:

— Здрав будь, патриарх. — Я протянул ему руку, помог подняться.

Казалось, человек этот вообще ничего не весил. Касание его было легко, и то усилие, с которым я принял его руку, и он на меня облокотился, не требовало усилий.

— Господь услышал мои молитвы, и ты пришел, Игорь Васильевич, пришел спасти нас от изменников. Защитить трон и царя. — Он смотрел на меня своими глубокими старческими глазами, в которых видел я мудрость многих и многих лет, которые прожил этот человек. А он повторил. — Господь услышал.

— Нет, отец. — Я смотрел на него покойно. — Не ради царя Шуйского пришел я. И трон защищать, и его я не буду.

В глазах его увидел я раздражение и скорбь. Некую обиду стариковскую, что ли.

— А зачем тогда ты пришел сюда, раб божий, Игорь Васильевич?

Глава 8

Мы замерли рядом друг с другом под сводами Успенского собора.

Я, человек пришедший с войском, хоть пока и небольшим. Тот, кто взял стан врага — Филевскую резиденцию Мстиславских, вошедший в Москву, отправивший людей предотвратить массовый поджог столицы и, как показалось Гермогену, спаситель. Хранитель того мира, который был так дорог старику, в котором он души не чаял. Традиции, устои, вера и царство, стремящееся к воцарению бога на земле. И патриарх, узревший в явлении моем какое-то божественное проявление.

Только вот сейчас все эти мистические подпорки и выкладки в его голове рушились.

— Зачем ты пришел, раб божий, Игорь Васильевич? — Повторил он свою фразу, устало смотря мне в глаза.

Взгляд был тяжелый. В нем и злость присутствовала, и разочарование, но не затмевали они мудрости его. Просто ждал человек одного и свято в это верил, а ему здесь и сейчас говорили об ином.

— Я, отец, пришел, чтобы порядок установить и Смуте конец поставить. Пресечь ее. — Проговорил спокойно. Вроде бы обычным тоном все это изрек, только вот громыхнуло это в стенах собора, словно проповедь.

Бойцы мои, что окрест стояли, понимали: угроза миновала. Стаскивали они шапки, кто еще не сделал этого, крестились, осматривались. Видел я Пантелея, что замер со знаменем, которое повисло в безветренном пространстве, и Богдана, широкими глазами на все это убранство смотрящего, и Абдуллу, который и это было видно, ощущал себя здесь как не в своей тарелке. Все же не православный он человек был, и вся эта христианская культура давила на него. Было уже, когда просил он меня не входить в храм, если не требуется. Но здесь ситуация-то иная была, здесь нужно сделать было, вот он, сын степи и сделал.

Приметил я еще лежащего здесь неподалеку от алтаря Шуйского. Все как-то забыли про него. Мои бойцы обступили, но не подходили близко. Думаю, они даже не очень понимали, кто этот человек. Выглядел он по-настоящему плохо. Очень болезненно, как-то обрюзгше. В забытье находился, постанывал, хрипел изредка. Жив значит.

Гермоген смотрел на меня непонимающе. После краткой паузы проговорил:

— Порядок, это царствование. А царствовать Царь должен. И есть он у нас, избранный.

— Отец. — Я смотрел на него спокойно, пристально. — Шуйский хоть и на царство венчался, только кем выбран был?

Патриарх молчал, смотрел внимательно на меня.

— Был у нас Царь Федор Иванович, законный наследник Ивана Великого. А дальше что? Борис Годунов… — Я говорил не торопясь, но слова мои гулом раскатывались по залу.

Выбирал я их, понимал, что в святом месте и при большом скоплении народа надо излагать идею со смыслом и мистическим подтекстом. Люди ждали чего-то особенного. Они смотрели на меня, на патриарха и я понимал это. Здесь и сейчас они ждали важных слов, что в саму душу западут и, по их мнению, самим господом богом будут вложены мне в уста.

Я не был религиозен, но воспользоваться ситуаций казалось мне просто необходимо. К тому же складывалось все как нельзя лучше. Мстиславский выставил сам себя заговорщиком и убийцей, а мы — спасители.

В этом ключе надо работать.

Качай, Игорь! Качай. Надо Гермогена на свою сторону перетянуть. Без православия во времена Смуты далеко не уедешь, люди не поймут.

— Так вот… — Я продолжил свою медленную речь. — Борис Годунов на трон взошел. Вроде Собор даже его избрал, а не самолично он сел. И что? Земля наша не приняла… — Так-то вулкан где-то в южной Америке бахнул. Но, русские люди-то про это и знать не знали и не ведали. В неурожаях начала века, конечно, они винили неправильного царя. — Дальше Дмитрий пришел из земель литовских. Вроде бы наш, вроде бы сын он Ивана Великого был, чудом спасшийся. Но на католичке жениться решил, Смуту с собой привел, поляков в Москву…

Гермоген стоял, слушал, брови хмурил, но в ответ не говорил ничего.

— Так вот, отец. Дмитрий, вроде царь, вроде от Рюрика род ведет. Но сомнения есть. — Повернул я голову к бойцам своим. — Люди служилые, есть ли сомнения в Дмитрии, который на трон сел.

Народ вначале как-то не понял, а потом загудел, головами закивал.

— Вот отец, сомнения в царственности и правде его имелись. И что?

— К чему ты все это, Игорь Васильевич. Я же знаю все это.

— Знаешь, отец. А я это к тому, что Василий Шуйский Дмитрия того саблей посек. Вроде как царя, помазанного богом на царствование Русью. И что? Сам сел править. — Гермоген что-то хотел возразить, но я руку поднял. — Сел править Шуйский, а