Патриот. Смута. Том 10 - Евгений Колдаев

Да и плевать. Дальше идем.

— Со мной, из известных бояр, получается… — Я задумался, кого называть, Дмитрий Тимофеевич Трубецкой. Со всеми оставшимися силами присягнул. Под руку мою пошел. Воротынский, Иван Михайлович со стрельцами тоже. После разгрома Дмитрия Шуйского смирился и присягнул. Ляпуновы со мной. Романов Филарет… — Я выдержал паузу, смотрел на реакцию Гермогена. Но тот смотрел на меня спокойно, слушал.

Я продолжил после краткой паузы.

— Друг твой, Долгоруков Владимир Тимофеевич. — Уставился я на Шереметева. Тот дернулся, глаза поднял и сразу опять опустил. — Вроде в плену, но думаю отпущу его, если слово свое, боярин, за него скажешь.

Тот вновь непонимающе на меня посмотрел, а я продолжал.

— Пленников интересных много. Делагарди, сам, например.

Это вызвало удивление на лице Голицына.

— А что Дмитрий Шуйский. Брат царя. — Не унимался Гермоген, все называл Василия тем титулом, который ему-то особо и не принадлежал никогда. — Молва людская страшные вещи несет.

— Михаил Глебович Салтыков Кривой его убил. Свидетели есть.

— И что же ты… И как же ты нами править-то будешь? — Проговорил, собравшись с силами, Шереметев.

— Я? Править? Вообще, не хочу. — Улыбнулся я, от чего тот вновь дернулся.

Склонился к Гермогену, прошептал ему что-то. Тот дернулся, обернулся резко, спросил громче, чем того требовалось.

— Уверен?

Боярин плечами пожал.

— О чем вы там? У нас переговоры, а не перешептывания. — Проговорил холодно.

— Да говорит Фёдор Иванович, что глаза ему твои уж больно знакомы. Взгляд, как у одного человека, с которым он в родстве был, когда-то давно, еще в детстве. От этого и запомнил. Тот человек. — Лицо Гермогена не выражало ничего, хотя вся эта история выглядела весьма комично. — Он ему тогда шапку то эту и подарил.

О… Вот и раскрылась история, почему боярин приехал летом в кремль во время заговора в этом головном уборе. Видимо, что-то значил он. И москвичи многие знали это, а я, что я? Я же не москвич, я вообще из иного века. Откуда мне знать такое.

— И кем же шапка дарена? — Спросил я спокойно.

Шереметев поднялся, стащил ее, помял, выдал

— Иваном, Великим, на смертном одре.

Повисла тишина.

А в моей голове всплыли мысли — все сводится к тому, что я родич Грозного, хоть и по боковой линии. Но если даже бояре видят во мне какие-то его черты, то противиться такому уже как-то бессмысленно.

Глава 11

Тишину в тронном зале нарушать пришлось мне.

— Есть свидетельства и бумаги! — Проговорил, давая понять, что вполне возможно я имею прямые права на престол, добавил. — Но сейчас это все не важно. — Я смотрел на них и видел растущее удивление в глазах. — Повторяю, еще раз. Я здесь для того, чтобы созвать Земский Собор. Не треть Москвы, а полноценный, со всей Земли. Пока он будет собираться, нужно выдворить ляхов и что-то решить со шведами. Шуйский им же обещал часть земли отдать. Это недопустимо. Это Русская земля, за нее люди наши кровь проливали. Еще вопросы есть?

Они переглянулись. Все больше чувствовалось, что постепенно даже яростный Шереметев смиряется с тем, что пока я здесь за главного. И я ими правлю, а не совет у нас. Говорю с ними, как с равными только до той поры, пока они со мной, а если что против задумают, то разговор пойдет уже в ином ключе. И это не будут угрозы, это будет дело — быстро и жестко. Сложный век, сложное время — пресекать неповиновение нужно решительно.

— А что с Шуйским, с женой его, с ребенком? — Гермоген поднялся, взглянул на меня. Радовало то, что он сменил риторику, перестал говорить о Василии, как о царе.

— Лекаря надо нового найти. Василий болен, думаю, что отравлен Мстиславским. В Филях у князя ведьма. Мы ее пленили, пошлю гонца, может от своего яда противоядие сделает.

Патриарх перекрестился.

— Отец небесный, ведьма?

— Ну… Отец, я в делах колдовских несведущ. Может ведьма, может знахарка. Но там очень много зелий, кореньев, трав и список всего, что и кому она готовила по требованию князя.

— Храни нас господь. — Патриарх перекрестился.

Бояре смотрели на меня со все большим удивлением. Казалось, я открывал перед ними все более глубокие чертоги заговора. Но, мне как-то не очень верилось, что вот совсем они были не в курсе. Какие-то слухи-то слышали, что-то знали. Да и с самим Мстиславским, уверен, какие-то дела вели. Или против него копали. Раз он за ляхов был последние годы, за воцарение Владислава у нас на Руси, а они против этого стояли.

— Она сварила яд для Скопина, это точно. — Произнес я холодно. — Уверен, еще много смертей, почитав ее записи, мы вскроем.

Гермоген перекрестился. Шереметев и Голицын переглянулись. Лица их посуровели. Вера их в слова мои росла все больше. И это отлично, не нужно что-то выдумывать, убеждать. Факты есть, доказательства показать, предъявить могу. Время только нужно.

— Знаешь что в том флаконе со святой водой было? — Перевел взгляд на Артемия.

— Нет, нет, господин. Мне же…

Я потерял к нему интерес, и он замолчал.

— Покои осмотреть надо, флакон принести, может этот… — Я указал на лекаря. — Что-то толковое скажет. Сколько у нас времени на поиски нового уйдет?

— С хорошим сложно. — Покачал головой Голицын.

— Мой в Вяземах, это сутки гонца туда, сутки обратно. — Покачал головой Шереметев. — Если ведьма в Хвилях, до них-то ближе, только.

— Да вы что, нечестивую в терем царский! — Возмутился стоящий и смотрящий на происходящее Гермоген. — Побойтесь бога!

— Да что в Москве лекарей нет, что ли. Не верю! — Проговорил я зло, поддержав владыку. — Найдите хоть кого-то. Любой сейчас лучше бездействия!

Повернулся к своим бойцам, указал рукой на самых с виду шустрых и сообразительных.

— Аптекарь какой-то нужен, травник, кто в ядах разбирается. И лекарь. Давайте, посылайте людей. На торге в Китай-городе уверен есть такие. Возьмите кого из людей боярских, чтобы не заплутать, скажите дело срочное и важное. Федор Иванович, кого из своих пошлешь?

Тот дернулся оттого, что я его назвал, но быстро пришел в себя. Все же угрозы мои его прилично так укоротили.

— Да, Савка из Толстовых, он в Москве все знает. Скажите, что я приказал.

— Вот, берите этого Савку и живо!

Пара моих служилых людей шустро двинулись к дверям, ведущим на площадь к соборам.

А я задумался на миг. Зачем мне нужен живой Шуйский? Да в целом незачем, но как-то просто так взять и бросить человека, отравленного и нуждающегося в помощи, казалось мне