Цари земные - Василий Анатольевич Криптонов

— У Кильки не возникнет.

— Превосходно.

— Я не строю иллюзий о его интеллектуальном уровне.

— Прекрасно…

— Да, он глуповат. Это не так уж важно.

— Абсолютно не важно.

— Он всё равно добрый и хороший, только хозяин у него сволочь.

— Вот и я так же говорю. Анна Савельевна, сумеете помочь?

— А что я должна сделать и, главное, зачем?

— Нам потребуется иллюзорная фиолетовая птица. И ещё нужен троянский конь. Вадим Игоревич, вы когда-то обмолвились, что если я захочу купить предмет искусства, то лучше обратиться к вам.

— Я не отказываюсь от своих слов. Что вам угодно?

— Что-то большое, чтобы привлекло максимум внимания, и желательно на тему коня. Чтобы у Зиновьева был шанс догадаться.

— Сделаю что смогу.

— Изумительно. Господин Прощелыгин…

— Вы замыслили нечто грязное и низкое. Я заинтригован.

— Знал, что на вас можно положиться. Как вы смотрите на то, чтобы составить сложнейшее зелье, практически безвкусное и оказывающее ментальное воздействие?

— Сложнейшее зелье… Вы, Александр Николаевич, даже представить себе не можете, что такое сложнейшее зелье! А то, о чём вы просите, это — так, разминка. Одна проблема: необходим менталист.

— Стефания Порфирьевна, вы окажете нам честь?

— Да, только делать необходимо на этой неделе. Я достигла седьмой ступени, и через неделю на меня наложат ограничивающие заклинания. Принесу присягу.

— Уже седьмая ступень? — поразился Серебряков. — Невероятно. Я достиг седьмой ступени только к выпуску.

— Источник, — напомнил я.

— Ах, да, Источник… Всё же немного грустно, Александр Николаевич. Чувствую себя немощным стариком, окружённым невероятно талантливыми детьми, которые настолько сильнее, что я для них даже не шутка, а вовсе не существую…

— Как вы можете говорить такое, Вадим Игоревич! — возмутилась Стефания. — Вы… Нет, я даже возражать на это не хочу. Потому как возражение означает, что есть хотя бы подобие разумного высказывания, а когда человек говорит нонсенсы, нет смысла с ним спорить!

На том и порешили.

Работы велись одновременно в двух направлениях. Вадим Игоревич предложил мне несколько вариантов, из которых мне понравилась статуя за авторством некоего Уильяма Рейд Дика, привезённая из Англии.

— Изумитесь, — сказал Серебряков небрежным тоном, — однако статую купил через третьи руки знакомый вам господин Бекетов, чтобы поставить у себя в саду. Однако взбеленилась супруга, взревновав к леди Годиве. Дело едва не дошло до развода. Теперь он пытается её продать.

— Надо брать, раз такое дело. Если статуя разрушает семью, наша задача — спасти эту ячейку общества.

— Ваша правда, Александр Николаевич. Что ж, я договорюсь.

Тем временем Прощелыгин с Вознесенской создали подходящее зелье и пинали балду в ожидании ключевого образа для финального штриха.

Статую изначально привезли к Серебрякову, потому как у него было больше пространства на территории, и можно было не волноваться о досужих взглядах. Именно там Прощелыгин с Вознесенской окончательно допилили зелье.

— Есть лишь один нюанс, — сказал Акакий. — Во время первого опыта статую он видеть не должен. Вернее, должен обнаружить её отсутствие. Тогда эффект будет сильным и долговечным, а иначе разум сразу же отметит диссонанс и начнёт бороться.

— Разума там не сказать, чтобы очень много… Но так и быть, усложним немного и без того сложную работу. Диль?

— Да, хозяин!

Килька так ничего и не понял.

В тот день, когда доставили подарок, он почувствовал присутствие Диль, быстро духовным образом метнулся по дому и не обнаружил её внутри. Хозяин велел оберегать от Диль только дом, поэтому Килька и успокоился.

Затем, пока Зиновьев бегал вокруг статуи, а вся прислуга таращилась в окна на диво дивное и чудо чудное, Килька таращился на фиолетовую птицу и полагал, будто видит Диль. Видел же он созданную Анной Савельевной иллюзию. А поскольку иллюзия подкреплялась тёплым ощущением присутствия поблизости чужого фамильяра, у него и мысли не возникло, будто что-то не так.

В то время как настоящая Диль быстро и ловко стащила несколько ящиков с шампанским из винного погреба (в случае Зиновьева этот погреб имело смысл именовать шампанским погребом, поскольку других напитков он там не держал) и заменила их точь-в-точь такими же, но с добавленным зельем. Действие которого от алкоголя и пузыриков обещало лишь усилиться до неимоверности.

Ну и последний элемент был самым простым в реализации. Когда наступила ночь, Диль аккуратно переместила статую в безопасное место и подождала, пока из дома выскочит Зиновьев. Убедившись, что он носится за галлюцинацией, и Килька больше встревожен состоянием хозяина, чем происходящим во дворе, она вернула статую и, понаблюдав ещё немного за представлением, удалилась.

— Ки-и-илька-а-а-а! — заорал Зиновьев на десятое утро.

— Да, хозяин?

— Помоги! Ноги не шевелятся…

В этот раз он как-то особенно долго и сладко выспался в обнимку с бронзовой красавицей, так, что даже не мог теперь слезть с бронзового коня.

Килька, разумеется, оказал всю возможную помощь и даже отволок голого хозяина в спальню. Где тот спрятался под одеяло и захныкал.

— Не могу так больше, Килька. Что за колдовство?

Увы, почувствовать зелье в шампанском Килька смог бы только если бы его попробовал. Однако хозяин никогда не позволял фамильяру пить это особо дорогое и качественное пойло. Ему не требовались собутыльники.

— Не знаю, хозяин. Одно несомненно: во всём виноват Соровский.

— Это и без тебя ясно, дурак! Статуя… Продай её немедля! Нет, не продавай. Уничтожь её, в пыль обрати! Нет, не тронь, я люблю её.

Килька с ужасом смотрел, как к легендам о троянском коне и леди Годиве добавляются мотивы Пигмалиона и Галатеи. Он ощущал неоправданную перегруженность образа подтекстом, перебор с символизмом, но ничего не мог поделать. Хозяин запретил трогать статую последним приказом.

По правде сказать, мы с Диль уже неделю обсуждали, как бы изъять ящики обратно. Шутка вышла за изначально обозначенные пределы практически сразу. В планах было поиздеваться над Зиновьевым, опозорить его, но никак не угробить. Мы же не думали, что он будет ночевать на холодном бронзовом коне в чём мать родила. Как говорится: заставь дурака богу молиться…

Но, к счастью, случай избавил нас от необходимости проводить сложную и опасную операцию.

В тот день Зиновьев проснулся как обычно, переместился к себе в постель и затребовал от Кильки газеты и завтрак. Килька исполнил всё в лучшем виде, газет принёс целый ворох. Тут были, разумеется, оба местных издания и несколько московских. Зиновьев тосковал по столице и выписывал полюбившиеся газеты оттуда, невзирая на приличную задержку. Ему хотелось быть в курсе событий, чтобы по возвращении немедленно окунуться в их гущу. Вероятно, Зиновьев изначально не планировал так сильно