Цари земные - Василий Анатольевич Криптонов

— Какой же он подлец… И что мне делать? Когда будет это… интервью?

— Пока не знаю. Время подумать есть. К тому же надо дождаться, пока согласятся все.

— А что если они не придут к вам?..

В этот самый момент дверь распахнулась, и в кабинет влетела, сверкая глазами, высокая первокурсница с синими волосами.

— Александр Николаевич, спасайте! Этот дьявол пригласил меня на ужин! Ой, Елена?..

— Ну вот, видите? — улыбнулся я. — Не надо сомневаться в своих товарищах.

* * *

'Здравствуй, Александр Николаевич!

Пишет тебе гомункул Михей. Письмо твоё все вместе читали. Очень радостно было узнать, что г-н Прощелыгин тоже нашёл себя в жизни и занялся делом. Человек хороший, только сумрачный. А тут и баба хорошая, и работа почётная. На лад пойдёт. Горячие ему приветы шлём, скажи, что не забыли нашей мятежной юности.

Наши же дела идут не очень хорошо, потому как мы слишком хорошо работаем, и местные начинают на нас злопыхать. Нам же сна-то надо — полчаса в сутки, и не устаём мы вовсе никогда. Я на верфи почитай целый пароход один построил. Начальник пришёл, на всех наорал, что только курят, а не работают. Им штраф, а мне — премию. Так той же ночью они меня побить решили. Ничего страшного, из больницы их скоро выпишут, а мне пришлось сутки в отделении просидеть. Потом отпустили. Уговорились, что хода делу давать не будем.

Матрёна с Агафьей тоже шьют как не в себя и на дом работу берут частенько. Отсюда и деньги, и мужики на них заглядываются, а бабы, соответственно, злятся. Пытались нам дом поджечь, но поймали и накостыляли.

С Гришкой тоже неладно. Охотники на него хмурятся. Глаз, говорят, как алмаз, любую дичь налету бьёт без промаха, да по лесу шастать не устаёт никогда. Пытались его застрелить на охоте случайно — да промазали. А потом дёру дали, так один ногу сломал. Второй сбежал, как сукин сын, а Гришка этого двое суток на себе волок до города, поскольку сам врачевать не умеет. С тех пор помалкивают, а всё равно не любят Гришку.

Одному Богдану хорошо. Удит себе рыбу да удит. И на стол хватает, и на продажу. Человек такой, созерцательный, как сукин сын.

Глашка моя, кажись, понесла, скоро наследник будет. Подумали обстоятельно и решили всё же отстраиваться. Сделаем пять домов ещё, а этот, большой, пусть для того, чтобы вместе собираться.

Весна тут нынче поздняя, так что сеяться только-только собираемся. Картоху, моркоху, лучок-чесночок. Скоро корову собираемся купить, а может, и не одну. Богдан, правда, козу хочет, но Богдан вовсе странный, и никто из нас его не поддерживает хотя бы потому, что в корове если что мясу гораздо больше.

В общем, трудности есть, никуда без них, но управляемся. Месяц уже живём, чай, и год протянем. Все наши передают тебе привет.

Михей'.

* * *

— Саша, ты чего такой грустный? — спросила Танька за ужином.

— Я не грустный, я задумчивый.

— О чём думаешь?

— О мертвецах.

— Господи…

— Жизнь, понимаешь, короче с каждым днём… И на что она расходуется? Сидим тут, в городе, с какими-то мелочными неурядицами разбираемся. Душа мельчает. А где-то на Дальнем Востоке пятеро мертвецов за месяц проживают больше, чем мы тут за два года… Нет, про тебя-то я ничего не скажу, ты молодец. И академию закончила феерически, и на новую работу устроилась, сейчас вот ребёнка родишь. А я? Как устроился в академию, так ничего толком и не поменялось. Работа, дом, работа, дом… Иногда ерундой занимаюсь, чтобы совсем не закиснуть. Может, думаю, плюнуть на всё и махнуть во Владивосток? Жить на лоне природы, в суровых условиях. Пропитание добывать своими руками. Ремеслу какому-нибудь выучиться. Ещё ведь не поздно, скажи? И пусть этот Зиновьев тут празднует победу, пока не сдохнет. А мы там — жить будем. По-настоящему, как заповедано.

Танька отложила вилку, встала, обошла стол и, обняв мою многострадальную голову, прижала её к своему животу. Даринка затаив дыхание за нами наблюдала.

— Саша, ты просто устал.

— Да не устал я, в том и дело, Тань. Ничего ведь не делаю. А душа обязана трудиться. И день, и ночь, и день, и ночь… Просто к чему это всё? Зачем?

— Я, Саша, про такое в книжке читала. Называется «кризис среднего возраста». Это когда у человека жизнь уже наладилась, и всё понятно сделалось, всего добился, а хочется неисчерпаемых возможностей. И исчерпывать их.

— А разве кризис среднего возраста бывает не в среднем возрасте?

— Саш, ты рассмеёшься, если я тебе скажу, что ты за последние два года прожил больше, чем многие за всю жизнь?

— Я озадачусь.

— А ты подумай.

Я подумал. Вздохнул и легонько поцеловал Таньку в покрытый платьем живот.

— Ладно. Убедила. Были в моей биографии некоторые небезынтересные страницы. Как мы с Серебряковым в пустом пруду карасей ловили, например…

— Фр на тебя, Саша!

— Очень умиротворяюще было! Мне кажется, мы с Богданом бы подружились.

— Саша, мы не поедем жить во Владивосток.

— Бе-бе-бе. А может, к проституткам? Они ведь тоже на лоне природы хозяйство с нуля поднимают.

Танька замахнулась.

— Ладно-ладно, не с нуля. Но ведь поднимают! Хотя для проститутки сделать так, чтобы хозяйство поднялось — не бог весть какое искусство…

— Саша, тут трое детей!

— Где? Одну вижу.

— Эти двое тоже всё слышат!

— Прекрасно, значит, у них будет моё чувство юмора.

— Я не умею и не хочу жить не в городе. И ты тоже. Для тебя это просто каприз, который тебе быстро надоест. Если хочешь, давай купим дачу. Это, кстати, очень хорошо будет, туда можно на лето уезжать с детьми.

— Я говорю тебе о романтике жизни, женщина! А ты затыкаешь меня какими-то мелкобуржуазными презренными материальными благами. Давай купим.

Преодолев таким образом мимолётный кризис среднего возраста, я вернулся к делам насущным. Если верить Диль, то чемодан с золотом буквально искрился магией и к гадалке не требовалось ходить, чтобы понять: магия эта не плюшками бы меня кормила.

Плюс ко всему, Зиновьев вновь собирался сделать гнусность, выставив меня магическим клофелинщиком. Это уже два конкретных залёта. Если переселение Догадкиных в город и спонсирование гимназии я был согласен списать на честную игру, то здесь уже извините. Требуется ответка. И, как это у меня водится, гораздо более жёсткая, чем удар Зиновьева.

И если одну бомбу замедленного действия я