Пустой II. Книга 3 - Артемий Скабер

никто не отменял. Обет не о службе, а о молчании. Тайны Равновесия ты не передашь никогда. Ни глифов, ни мест их посадки, ни мер силы, ни связок, ни техник, ни порядка обучения. Ни словом, ни знаком, ни примером.

Внутри у меня отпустило одну петлю и тут же затянуло другую. Не пожизненная верёвка на горле, какую предлагала мне Сейна в обмен на десять лет службы и целое Зерно. Эти путы тоньше.

Обеты… их бы я хотел избежать. Чужая печать, сама мысль, что где-то внутри тебя ляжет запрет, которого ты не звал — вызывало отвращение. Перебрал в голове быстро и расчётливо. В городе никто просто так не делится силой: ни дружина, ни семьи, ни городская стража. Было бы глупо, если бы в городе была школа, где путь раздают без узла на конце нитки.

Забрался я слишком далеко, чтобы теперь споткнуться о засов на двери, которую сам же только что выбил.

— Хорошо, — произнёс я.

Севра кивнула, будто иного и не ждала, и достала из футляра короткую костяную иглу.

— Безымянный палец левой руки.

Протянул руку. Игла кольнула подушечку коротко и точно. Капля крови набухла и сорвалась на серое полотно, но не растеклась. Ушла внутрь ткани, как вода в сухую землю.

— Клади палец сюда. И повторяй за мной. Слово в слово, не спеша. Обет не любит, когда его глотают.

Прижал палец к краю, где она указала. Ткань под ним была тёплой, живой, как чужая кожа под ладонью.

— Я, Рейланд, ученик школы Равновесия.

— Я, Рейланд, ученик школы Равновесия, — повторил я, и услышал, как собственный голос сел.

— Клянусь не раскрыть, не передать и не показать никому вне дозволения школы знаний пути Равновесия.

Повторял слово в слово. Каждое цеплялось за ту каплю крови, что ушла в ткань, и тянуло за собой холодную ниточку куда-то внутрь.

— Ни глифов. Ни мест их посадки. Ни мер силы. Ни способов пробуждения. Ни связок. Ни техник. Ни порядка их изучения. Ни словом, ни письмом, ни знаком, ни примером, ни нарочным показом.

Последние слова легли тяжелее прочих. Язык слушался хуже, будто сам уже понимал, что на него надевают.

— Пока школа не снимет с меня этот обет, либо пока путь Равновесия сам не сочтёт знание открытым.

Договорил и замолчал.

Знаки на полотне вспыхнули. Я не увидел их глазами, скорее источник понял, что на него смотрят. От моей капли поднялась тонкая красная нить. Вытянулась из ткани, прошла через палец, запястье, плечо и потянулась вниз, к источнику. Напрягся, ждал удара, приготовился зажаться и держать. Удара не было. Нить не давила. Она оплетала.

По ней один за другим скользнули мелкие знаки. Не входили в Росток, а ложились вокруг, снаружи. Перевёл взгляд на полотно и там появился новый глиф и как мне казалось, он был связан со мной. Пытался в него вглядеться, запомнить на всякий случай, но он ускользал. Ткань ещё раз вспыхнула и погасла.

И тут по спине протёк холодный пот.

Энергетическая нить подошла к источнику вплотную. Туда, где под ровным телом Ростка пряталась вмятина, а во вмятине сидел сектантский знак. Если эта печать сунется глубже, если ей есть дело до того, что во мне живёт, Севра увидит всё… и тогда никакой экзамен уже не понадобится.

Держал дыхание и источник ровным. Нить не сунулась дальше и остановилась.

— Предупрежу, — улыбнулась Севра. — Сказать ничего ты не сможешь, даже если захочешь. Никакое зелье, пилюля и даже сильный возвышающийся не сможет из тебя ничего вытащить. Но если попробуют… ты умрёшь быстрее, чем они хоть что-то узнают.

Проглотил ком, что собрался в горле. Обет был точен. Не грубая цепь на всё живое, а тонкий, выверенный замок, который знал ровно своё место.

— С формальностями покончено, — кивнула Севра, сворачивая полотно. — Теперь ты как все и готов получить наставления и помощь.

Убрала футляр обратно в шкаф, дверца снова ушла в паз без звука. Женщина вернулась к столу и разложила три тонкие пластины. На каждой один вырезанный знак.

— Смотри, — сказала она. — И смотри дольше, чем хочется. Язык неба непослушен. Глаз ловит глиф, а память через пульсацию лепит из него кривую палку. Оттого знаки не запоминают на бегу. Их вбивают повторением, кровью и обетом. Понял?

Кивнул и посмотрел. Первый знак: наклонная черта, круг сверху. Второй: та же черта, круг снизу. Третий: замкнутый круг, а поперёк него ровная линия, будто щеколда легла на дверь.

Приготовился ловить ускользающую форму. Вот держать её не пришлось. Три знака легли в память сразу, жадно и резко. Облизнул пересохшие губы.

— Ты надо мной издеваешься? — чуть повысила голос Севра, когда я опустил голову. — Не строй из себя гения, смотри пока глаза не заслезятся.

— Но я…

— Хочешь, чтобы я всё прекратила? — на меня посмотрели с укором. — Ты уже дал обет, но дальше можешь лишиться остального.

— Понял, — вернул взгляд на глифы и смотрел.

Ждал пока станет достаточно и учитель убедится, что я постарался их запомнить как другие. Время тянулось, а меня не останавливали. Взгляд расфокусировался, пока я думал. Не чужая тяжесть звериной шкуры, не украденный из мёртвых лап режущий удар и не сектантская знак сокрытия. Чистый путь, который кто-то понял до меня. Продумал, выверил и оставил лежать на столе. Бери. Впервые за всё время я получил знания как все остальные.

Я отчётливо понимал, что дальше будет… сложно, но сейчас просто наслаждался этим моментом, о котором мечтал ещё в деревне. Вот они… мои первые человеческие техники. Они добавятся к звериным, к Ростку второй ступени и идеальным характеристикам.

— Запомнил? — Севра прищурилась. — Уже? Так быстро?

Кивнул.

— Не радуйся. — Она отвернулась к пластинам, но я успел поймать, как в её глазах что-то зацепилось за меня. — Запомнить форму можно, а пользоваться ей правильно… совершенно другое дело.

Пальцем она подвинула ко мне первую пластину, ту, что с кругом сверху.

— Глиф — это не техника. Заруби себе это на носу. Глиф — это лишь знак, форма. Техника рождается, когда глиф получает три вещи: место, меру силы и ритм подачи. Одна и та же форма в разных руках даст разное. А в неумелых — не даст ничего.

Она положила ладонь на пластину.

— Этот пойдёт в левую стопу. Техника, которую