Пепел и знамёна - Дмитрий

Кавалерия отошла, оставив на земле людей и лошадей. Следующая атака могла стать последней, но французские части переключились на другую группу. Азовцы получили несколько минут и двинулись дальше.

У ручья дорогу перегородили повозки. Одна лежала на боку, вокруг метались лошади. Среди ящиков Михаил узнал выжженный знак Руднева.

— Лекарская!

В канаве находился фельдшер с разбитой головой. Возница пытался освободить пристяжную. Самого Руднева не было.

— Ящики взять! — приказал Щеглов.

— Раненых куда?

Внутри фуры лежали трое. Один умер, двое стонали.

— Повозку не поставим.

Михаил осмотрел колесо. Ступица сорвалась, ось легла в грязь. Поднять фуру можно, починить под огнём — нет.

— Лошадей выпрячь. На плащ раненых.

— Имущество?

Он смотрел на аптечные ящики, которые Руднев защищал весь поход. В одном находилось полотно, в другом инструменты и лекарства. Забрать всё означало оставить людей; взять людей — бросить средства для следующих раненых.

— Малый ящик и полотно, — решил Михаил. — Остальное спрятать в канаву.

Щеглов не спорил. Унтер-офицер был занят строем, а ясная задача уже лучше отсутствия приказа. Тимофей вместе с возницей перетаскивал раненых на плащи. Михаил поднял тяжёлый ящик, но Бессонов отнял у него полотно.

— Одному не геройствовать.

Они ушли за минуту до появления французских стрелков. Возница плакал из-за лошадей, фельдшер оставался в канаве мёртвым, аптечная фура становилась неприятельской добычей. Михаил не чувствовал победы от спасённых ящиков.

Руднева нашли ближе к Сокольницу. Лекарь перевязывал людей на голой земле, потеряв повозку, помощников и большую часть имущества.

— Где фура?

— Разбита. Двоих вынесли, один умер. Вот полотно и инструменты.

Алексей Матвеевич схватил малый ящик.

— Фельдшер?

— Убит.

— Лекарства?

— В канаве. Спрятали.

Руднев закрыл глаза на мгновение.

— Правильно.

Михаил ожидал упрёка за оставленное имущество, и единственное слово лекаря оказалось почти болезненным. Их выбор совпал: живые прежде ящиков, инструменты прежде удобства, тяжёлые прежде тех, кто способен идти. В будущем из такой арифметики вырастут правила общины; пока она просто позволяла пережить следующий час.

— Платон погиб, — сказал Михаил.

Руднев не стал отвечать утешением.

— Я запишу, если выберемся.

Это было всё, что медицина могла сделать для мёртвого.

К полудню поражение стало очевидным даже рядовым. Французы заняли высоты, союзные колонны оказались разрезаны, пути отхода забиты. Вокруг Сокольница части третьей колонны попадали в окружение. Генералы исчезали, получали ранения или продолжали отдавать приказы людям, которых уже не могли видеть.

Азовцы пробивались отдельными группами. Селехов ушёл с частью полка, оставив после себя споры, которые переживут всех свидетелей. Одни будут говорить, что он спас людей из безнадёжного положения, другие — что бросил соседние батальоны и собственные знамёна.

Михаил видел только направление.

Он шёл вдоль восточного берега Гольдбаха, помогал Тимофею тащить раненого и время от времени оборачивался. На поле оставались древки, тела, пушки, ранцы. Унтер-офицер Замарин лежал среди убитых с ранениями в ногу и бок; ночью он найдёт знамя с раздробленным древком, зашьёт полотнище в рукав и пронесёт через плен. Михаил пройдёт неподалёку и не заметит его.

Такая близорукость истории позже поразит сильнее всего. Великий поступок мог совершаться в десяти шагах, пока человек искал воду или держал чужую руку.

Узкий проход заняла французская цепь. Русские солдаты атаковали без общего строя. Михаил оказался впереди рядом с Бессоновым, хотя не собирался. Он выстрелил, примкнул штык плотнее и побежал.

Противник ударил его прикладом в сломанный когда-то нос. Мир вспыхнул белым. Михаил пошатнулся, почувствовал кровь и ярость, не похожую на страх. Следующий удар был слишком сильным: француз упал, а приклад русского ружья треснул.

Бессонов закричал:

— Тише, великан! Казённое!

Среди боя Михаил рассмеялся. Смех длился один вдох и закончился тошнотой.

Они прорвались.

К вечеру остатки полка собирались вдали от поля. Люди подходили группами, каждый новый знакомый вызывал короткое облегчение. Щеглов пересчитывал, стирал цифры и снова считал. Тимофей оказался рядом, Бессонов тоже. Горбунова и артельной фуры не было.

Михаил искал Платона, хотя сам оставил его тело.

— Не придёт, — сказал Щеглов.

— Знаю.

— Тогда зачем смотришь?

Ответа не существовало.

Горбунов появился ночью. Артельная лошадь была потеряна, фура застряла возле переправы, котёл он привёз на чужой телеге вместе с мешком крупы и тремя ранеными.

— Муки нет, — сообщил артельщик. — Лук есть.

— Платона убили.

Горбунов сел возле колеса.

— Значит, долю его запишем.

— Куда?

— Кому положено. Если родня найдётся — родне. Не найдётся — на помин.

Платонова невидимая часть артельного капитала пережила хозяина. Михаил вспомнил разговор о лошади и понял, что общий котёл действительно был разновидностью бессмертия, только скромной: доля умершего продолжала везти живых.

Пищу варили после полуночи. Крупы хватило на жидкую кашу. Михаил съел две порции, хотя голод требовал больше, и отдал третью Тимофею, у которого дрожали руки.

— Сам ешь, — сказал тот.

— Ты ранен.

Только тогда Тимофей заметил порез на голове. Сабля прошла по киверу и рассекла кожу. Руднев обработал рану, после чего занялся носом Михаила.

— Сломан?

— Он и был.

— Теперь старался исправить с другой стороны.

Кость действительно сместилась. Лекарь вправил её грубым движением. Михаил едва не ударил его.

— Вот теперь узнаю обычного человека, — заметил Руднев. — А то раны у тебя закрываются, усталости нет, сердце упрямое.

— Сегодня устал.

— Хорошо. Это успокаивает.

Полк потерял почти половину людей убитыми, ранеными и пленными. Точное число появится позже и будет меняться в разных документах. Гораздо быстрее пришла весть о знамёнах.

Сначала говорили, что утрачены все четыре. Затем кто-то принёс полотнище, спасённое Старичковым и переданное через рядового Чайку. Появились рассказы о Грибовском, Павлове и Шамове, сохранивших белое знамя. Другие уверяли, что полотнища были заранее сорваны по приказу Селехова; их противники называли это попыткой оправдать бегство.

Бессонов пресекал споры одинаково:

— Кто нёс — тот знает. Очевидец помнит. Не бывший там расскажет красивее всех.

Для императора и командования потеря знамени оставалась позором. Полкам, лишившимся полотнищ, не полагалось новых до будущего отличия. Азовцы ещё не знали, что пожалование Георгиевских знамён за Шенграбен отменят именно из-за Аустерлица. Одна храбрость не погашала другого поражения; государственная память вела собственный счёт.

Михаил записал увиденное на листах Руднева.

Он не видел, сколько знамён было потеряно. Не знал, кто отдал приказ снимать полотнища. О поступке Старичкова или ночной находке Замарина свидетельствовать не мог. Зато помнил Грибовского у знамённой группы, разбитую фуру, смерть Платона и собственное решение взять малый аптечный ящик.

Рядом Бессонов диктовал другую версию Тимофею:

— Напиши: полк вышел, знамён французу не отдал.

— Но потеряли же.

— Полотнище — знамя. Древко — палка.

— В начальстве считают иначе.

— Оно далеко стояло.

Так возникала полковая легенда: не как