Пепел и знамёна - Дмитрий

* * *

Примечание от автора

Если вам интересно наблюдать, как Михаил меняется между сражениями, подпишитесь на автора, книгу и весь цикл «Эхо симбионта».

Отметка «Нравится» поддерживает роман и помогает ему чаще появляться в рекомендациях.

Когда поступок героя, бытовая деталь или историческая версия кажутся неверными, пожалуйста, напишите об этом в комментариях. Обоснованная критика помогает сохранить историю живой и достоверной.

Форма Павловского гренадерского полка в 1805–1811 годах

Форма Павловского гренадерского полка в 1805–1811 годах. Автор: неизвестный художник. Дата создания: изображён период 1805–1811.

Глава 12. Белое поле

Восточная Пруссия встретила их снегом, который не успевал оставаться белым.

Здешняя земля была открытой и волнистой. Низкие гряды чередовались с долинами, замёрзшими ручьями и небольшими озёрами, скрытыми под общей снежной равниной. Деревни жались к дорогам, каменные церкви служили единственными ориентирами в метель. На больших трактах встречалось щебёночное основание, но стоило колонне свернуть на просёлок, как колёса попадали в старую колею, занесённую рыхлым снегом. Под белым покровом прятались ямы и ледяные края канав.

Колонны месили дороги, лошади падали, колёса перемалывали лёд с грязью. Местные селения переходили из рук в руки, амбары пустели, жители прятали зерно. Зима 1806–1807 годов превратила войну в состязание не только армий, но и желудков.

Михаил давно перестал ждать от истории знакомого порядка. Человек XXI века помнил кампанию по нескольким названиям: Пултуск, Прейсиш-Эйлау, Фридланд, Тильзит. Между ними в действительности лежали недели переходов, случайные перестрелки, ночёвки без огня и люди, умершие от поноса прежде первого французского выстрела.

Континентальная блокада уже влияла на торговлю. Купцы рассказывали о запретах, контрабанде и товарах, которые вдруг сделались подозрительными. Рядовые видели следствие проще: сахар исчезал с офицерского стола, ткань дорожала, серебро прятали, ассигнации принимали со всё большим недоверием.

— Наполеон англичанам море закрыл, — объяснял Горбунов.

— Француз закрыл море Британии? — переспросил Тимофей.

— На бумаге.

Тимофей несколько мгновений серьёзно обдумывал ответ, затем уголки его губ поползли вверх.

— Тогда понятно.

Горбунов фыркнул и отвернулся к котлу, скрывая улыбку. Даже Бессонов позволил себе короткое «хм», после которого разговор о большой политике закончился как непригодный для варки каши.

Полк двигался в составе армии Беннигсена. Командиры менялись, колонны соединялись и расходились. Семён Степанович Готовцов принял Азовский полк, Отто Штакельберг командовал батальоном. Для Михаила их фамилии существовали в приказах и на перекличках; лично с рядовым они не разговаривали.

К январю рота уменьшилась. Щеглов вносил людей в списки больных, отставших, прикомандированных и пропавших. Михаил помогал сверять записи с артельным расходом.

— У тебя Иванцов получает хлеб третий день после госпиталя, — сказал он.

— Не получает. Порция в артели.

— В списке живёт при роте.

— Пока бумага не пришла, живёт.

— А если умер?

— Тогда хлеб живым пригодится.

Это не было хищением. Армейское снабжение запаздывало, и ротная артель выживала в промежутке между фактом и документом. Михаил записал порцию отдельно, чтобы позднее свести счёт. Щеглов усмехнулся:

— Из тебя писарь получится опасный.

— Почему?

— Помнишь, что цифра была человеком.

В конце января снег усилился. Армия шла к маленькому городу Прейсиш-Эйлау, которого Михаил прежде никогда не смог бы показать на карте. Само название вызывало холодное ожидание. Он знал, что сражение будет страшным и не даст ясной победы, но точную дату угадывал по слухам.

За несколько дней до города рота ночевала в опустевшем имении. Окна были выбиты, двери сняты, мебель исчезла в кострах прежних постояльцев. В подвале Горбунов нашёл мешок проросшего картофеля и долго сомневался, не отравится ли артель.

— Картошка нормальная, — сказал Михаил.

— Зелёная.

— Зелёное срезать, ростки выбросить.

— Откуда знаешь?

Вопросы такого рода становились опаснее. Картофель уже выращивали в Европе и России, но деревенский погорелец не должен был уверенно рассуждать о веществе в позеленевших клубнях.

— В Куневе хозяйка говорила.

Горбунов заставил его первым съесть сваренный кусок. Через час, убедившись, что Михаил не умер, добавил клубни в общий котёл. Порция получилась тяжёлой и непривычной, зато люди впервые за неделю легли не совсем голодными.

Утром двое всё равно жаловались на живот.

— Картошка, — объявил Бессонов.

— Они вчера водку у обозных купили, — возразил Тимофей.

— Водка русская, от неё живот привычный.

Руднев исследовать спор отказался, выдав заболевшим тёплую воду и строгий запрет покупать что-либо у обозных. Михаил отметил про себя, что даже верный совет не гарантирует правильного результата: плохо очищенный клубень, грязная вода или совпадение легко превращали полезное знание в дурную славу.

На следующем переходе мороз стал таким, что дыхание оседало инеем на воротниках. Металл прилипал к влажной коже, смазка густела, пальцы теряли чувствительность. Щеглов приказал людям шевелить пальцами ног на каждом привале и растирать уши товарищам.

Один новобранец уснул у стены во время остановки. Михаил заметил его слишком поздно: лицо побелело, тело не реагировало на окрик.

— В тепло, — сказал он.

Бессонов остановил его, когда Михаил собрался растирать руки снегом.

— Не дери. Медленно греть надо.

— Всегда снегом растирали.

— Потому потом пальцы отваливаются.

Руднев подтвердил, что грубое растирание повреждает окоченевшую ткань. Человека завернули, отнесли в тёплую избу и отогревали постепенно. Два пальца на ноге всё равно потемнели.

— Я думал, разумное знание поможет, — признался Михаил лекарю.

— Знание без опыта помогает не всегда.

— Мороз нельзя лечить морозом.

— Здравый смысл часто рождается после наблюдения. Бессонов видел больше отморожений, чем ты. Не презирай опыт только потому, что человек не может объяснить причину.

Эта мысль ударила по скрытому высокомерию. Михаил носил в голове слова «бактерии», «витамины», «кровообращение» и считал их преимуществом, хотя местный солдат умел сохранить ноги на марше лучше него. Название механизма не заменяло навыка.

Возле очередной деревни им встретилась госпитальная команда, отправленная в тыл. На санях лежали раненые прежних столкновений, больные горячкой и люди с отморожениями. Некоторые были без оружия и части формы; имущество снимали с умерших и передавали живым.

Один солдат узнал Бессонова.

— Трофим! Ты разве не в лазарете?

— Уже вылечили.

— Нога кривая.

— Ведомость ровная.

Они обнялись. Знакомый рассказал, что из их старой команды осталось меньше половины. Пехота пополнялась, но дружбы по штату не выдавали. После расставания Бессонов долго шёл молча.

— Сколько служишь? — спросил Михаил.

— Восемнадцатый год.

— Ещё семь.

— Если годы зачтут. Бумаги в двух походах терялись.

— Разве формулярного списка недостаточно?

— Достаточно, когда он есть.

Для Михаила открылась новая угроза. Двадцать пять лет были не только временем, которое требовалось пережить. Их ещё предстояло доказать документами. Человек мог вынести войны, а затем задержаться в службе из-за утраченной строки.