Пепел и знамёна - Дмитрий

Он однажды спросил Руднева, может ли тяжёлая горячка лишить человека желания на годы.

— Может. Горе тоже.

— А вернуть?

— Время, пища, покой. Иногда женщина.

— Если женщина не помогает даже в мыслях?

Лекарь отложил перо.

— Тогда не надо использовать живого человека как лекарство. Подождём.

Ответ избавил Михаила от необходимости доказывать собственную нормальность чужим телом.

В январе в полк вернулось одно из спасённых знамён. Полотнище Старичкова прошло через руки умирающего унтер-офицера, рядового Чайки и разменянного из плена подполковника Трескина. Его снова прибили к древку.

Строили полк торжественно, хотя многие места оставались пустыми. Священник служил молебен, офицеры стояли с лицами, на которых облегчение смешивалось со стыдом. Бессонов плакал открыто.

— Одно вернулось, — сказал Тимофей.

— Остальные тоже вернутся, — ответил старик.

— Откуда знаешь?

— Иначе нельзя.

В июле придёт приказ не выдавать Азовскому, Подольскому и Нарвскому полкам новых знамён взамен утраченных. Пожалование Георгиевских знамён за Шенграбен отменят. В январе солдаты этого ещё не знали и могли считать возвращённое полотнище началом прощения.

Михаил смотрел на ткань и думал о Платоне. Государство помнило полк через знамя, артель — через долю, писарь — через список. Его собственная память удерживала голос, который постепенно становился менее отчётливым.

Он написал письмо в Козловский уезд, пытаясь сообщить семье Платона о смерти. Адреса не было. В рекрутских бумагах нашлись имя, общество и волость; батальонный писарь согласился включить письмо в казённую почту за небольшую услугу по переписке ведомости.

— Дойдёт? — спросил Тимофей.

— Может быть.

— И что написал?

— Указал: погиб в сражении, исполняя долг.

— А как было?

Михаил вспомнил маленькую точку на мундире.

— Так семье легче.

Это была первая сознательная ложь, которую он посчитал милосердием. От неё стало не легче.

Весной вернулось письмо, отправленное ещё в рекрутской партии от имени Семёна. Бумага прошла через несколько канцелярий и полков, потому что Семёна определили в другую часть, а ответ по ошибке пришёл к Михаилу. Писал сельский дьячок за его мать: она жива, сено убрать помогли соседи, полученное письмо хранит за иконой.

Михаил переписал адрес разборчивее и отправил ответ в Семёнов полк. Два листа двигались по империи медленнее батальона, но соединяли людей, которых рекрутчина разорвала.

— За это писарем станешь, — повторил Бессонов.

— Уже работаю бесплатно.

— Значит, почти стал.

Куневские месяцы сделали артель Михаила настоящей службой. Горбунов заболел суставной горячкой и на две недели передал ему счёт. В общей кассе лежали деньги, сопоставимые с несколькими годовыми жалованьями всех рядовых, если учитывать стоимость лошадей, повозки и запасов. Ни одной суммы Михаил не считал личной.

Первый спор возник из-за мяса.

Местный поставщик привёз тушу, вес которой соответствовал ведомости только вместе с головой, внутренностями и водой, намеренно оставленной после промывки. Михаил потребовал пересчитать полезный выход. Торговец пожаловался ротному командиру на придирчивого солдата.

Штабс-капитан Николай Сергеевич Арсеньев вызвал обоих.

— Андреев, сколько недостача?

Михаил показал записи.

— По принятому весу всё верно, ваше благородие. Однако мяса в котле получаем на пятую часть меньше.

— В контракте что написано?

— Туша такого-то веса.

— Значит, торговец исполнил.

Поставщик улыбнулся.

— Но солдаты недополучат приварок, — сказал Михаил.

Арсеньев посмотрел договор, затем приказал впредь взвешивать туши после удаления внутренностей. Уже принятую оплатил по старым условиям.

— Почему не наказали? — спросил Тимофей позднее.

— Он не нарушил бумагу.

— Обманул же.

— Использовал то, чего в ней нет.

Михаил узнал мир договоров, знакомый XXI веку. Изменилась орфография, но лазейка оставалась вечной.

Арсеньев после этого велел ему помочь батальонному писарю составить новую форму приёмной записи. Работа принесла не чин и не деньги, а освобождение от двух хозяйственных нарядов. Михаил впервые обменял грамотность на время.

Руднев одобрил:

— Время дороже жалованья.

— Только потратить его негде.

— Учись.

Лекарь дал ему старое руководство по уходу за больными и несколько медицинских записок. Читать приходилось медленно: термины отличались, буквы путались, объяснения болезней строились на представлениях, которые Михаил считал устаревшими. Однако практические наблюдения были точными. Люди прошлого не знали бактерий, но видели, что грязь, теснота и испорченная вода убивают.

— Почему вы разрешили кипятить воду? — спросил Михаил.

— Потому что вреда мало.

— А пользы?

— Наблюдаю. В твоей половине роты расстройства действительно реже. Но вы ещё и котлы моете, крупу сушите, больных отсаживаете. Хороший результат редко сообщает, какая именно причина его создала.

— Можно сравнить.

— Оставить одну роту пить грязную воду ради опыта?

— Нет.

— Вот и первая трудность медицины: проверять надо, а травить нельзя.

Разговор запомнился. Через четверть века Руднев будет решать, можно ли ввести кровь Михаила умирающему человеку, не зная исхода. Пока их опыты ограничивались ковшами и кашей.

В феврале на квартирах началась горячка. Сначала заболели двое новобранцев, затем хозяйский ребёнок и трое солдат из соседней избы. Люди жаловались на слабость, боль в животе и жар. Лазарет быстро заполнился, а жители решили, что болезнь принесли военные.

Щеглов запретил самовольные переходы между дворами. Хозяева восприняли меру как попытку запереть их вместе с заразой. В одном доме солдат выставили на улицу, в другом семья ушла к родственникам, оставив печь и запасы.

Руднев обходил квартиры и ругался на тесноту.

— Здесь двадцать человек спят в комнате, где четверым душно.

— На улице просторнее, — ответил квартирный чиновник. — Разместить больше негде.

— Тогда проветривать.

Хозяева закрывали окна тряпками, чтобы не тратить дрова. Открытая на четверть часа створка казалась им прямой дорогой к простуде. Михаил предложил выводить людей во двор, пока помещение проветривают и протирают лавки горячей водой. Для каждой избы назначили отдельные кружки; питьевую воду носили выше по течению, чем мыли бельё.

— Ты опять командуешь, — заметил Бессонов.

— Мне Щеглов велел.

— Он велел помочь лекарю. Командовать ты сам добавил.

Это было правдой. Михаил распределил работу, составил список дворов и заставил ответственных отмечать число больных. Никто не называл его начальником, однако люди уже спрашивали, куда нести дрова и кому выдавать полотно.

Через несколько дней Арсеньев потребовал объяснить расход топлива.

— Горячая вода, ваше благородие.

— Дрова квартирные.

— Хозяева жалуются?

— Именно.

Михаил показал список: в домах, где воду кипятили и больных отделяли, новых случаев стало меньше. Статистика была грубой, людей перемещали, а болезнь могла угаснуть сама. Руднев не позволил объявить победу.

— Мы не знаем, что помогло.

— Но прекращать не будем?

— Нет. Незнание причины не обязывает отказываться от безопасной пользы.

Арсеньев разрешил выдать часть дров из полкового запаса при условии строгого счёта. Хозяева добавили свои, когда поняли, что солдаты пилят и колют бесплатно. Эпидемия не исчезла чудесным образом: шестеро умерли, десятки болели, несколько человек остались с длительной слабостью. Тем не менее лазарет не переполнился настолько, как