Пепел и знамёна - Дмитрий

Руднев ощупал ногу. Михаил потерял сознание от боли прежде, чем осмотр закончился.

Лекарь решил не вмешиваться. Кости сопоставили настолько хорошо, насколько позволяли условия, а новое разрушение тканей увеличивало риск. Ногу закрепили в более жёстких лубках, стопу удерживали прямо.

Через десять дней лазарет начал двигаться в тыл. Михаила уложили на сани. Каждый ухаб отдавался в голени взрывом, холод проходил через солому. Тимофея полк не мог оставить при нём постоянно.

— Тебя вызывают, — сказал Михаил.

— Договорился с Горбуновым.

— Роте люди нужны.

— Тебе тоже.

— Я не рота.

Тимофей затянул ремень на санях.

— Пока тебя одного тяжелее кормить.

Они ехали вместе ещё четыре дня. Затем пришёл приказ здоровым нижним чинам возвращаться к полку. Тимофей сопротивлялся, но Руднев подтвердил: при раненом останутся служители, а его товарищ обязан идти.

Перед расставанием Михаил отдал ему записи.

— Сохрани.

— Почему?

— Если умру, отправь кому-нибудь.

— Кому?

Вопрос снова не имел ответа.

— Рудневу.

— Он рядом.

— Тогда прочитай сам и сожги.

Тимофей спрятал листы.

— Не умрёшь. Я Мариле написал, что у меня друг бессмертный.

Михаил похолодел.

— Что?

Тимофей улыбнулся впервые за неделю.

— Шучу. Написал, что жив.

— Дурак.

— Вот это ей не переводи.

После его ухода время потеряло связь с полком. Госпитальная команда двигалась от одного помещения к другому. Михаил лежал в церковном доме, амбаре, усадьбе и казарме, не зная названий. Руднев следовал с ранеными лишь часть пути, затем вернулся к действующей армии. Вместо него перевязки делал молодой подлекарь.

Тот впервые увидел рану на двенадцатые сутки.

— Когда раздробило?

Михаил назвал дату.

— Не может быть.

— Почему?

— Выглядит на месяц.

— Хорошо лечили.

Подлекарь осмотрел записи Руднева и покачал головой.

— Кость всё равно кривая.

Стопа была слегка развёрнута, голень казалась короче. Быстрое заживление спасало жизнь, но фиксировало несовершенный результат. Симбионт сначала закрывал опасность, не заботясь о походке.

На третьей неделе Михаил попытался сесть без помощи. Мир потемнел, сердце забилось редко и тяжело. Тело потеряло кровь, мышцы уменьшились, лицо осунулось. Даже необычная регенерация не создавала вещество из воздуха.

Он начал считать пищу.

В госпитале выдавали хлеб, кашу, иногда бульон. Михаил выпрашивал молоко, яйца и рыбу, менял часть денег на сало. Другие раненые считали его обжорой. Один обвинил в краже общей порции.

— Пусть обыщут, — сказал Михаил.

Хлеб нашли под подстилкой обвинителя. Тот прятал его на вечер и решил заранее отвести подозрение.

Михаил не потребовал наказания.

— Ему тоже не хватает.

— Всем не хватает, — ответил служитель.

— Поэтому делить надо честно.

Эта фраза сделала его старшим без назначения. Лежачие начали просить Михаила следить за раздачей. Он не мог ходить, зато видел котёл и запоминал порции. Попытка спрятаться возле кухни пережила даже раздробленную ногу.

Через месяц рана почти закрылась.

Оставался глубокий участок, из которого выходила жидкость. Подлекарь однажды извлёк маленький костный осколок. После этого отверстие затянулось за несколько дней.

— Колдовство, — сказал сосед.

— Хорошая кровь, — ответил Михаил.

— У тебя её почти не осталось.

Это было верно. Кожа побледнела, мышцы на руках уменьшились. Симбионт забирал всё в повреждённую конечность, отодвигая рост и прочие изменения. Либидо, которое и прежде почти отсутствовало, исчезло полностью даже как вопрос.

К марту разрешили вставать на костыли.

Первый раз закончился падением. Правая нога не доставала до пола так, как левая; опираться было больно, таз перекосился. Михаил поднялся снова.

— Не спеши, — сказал служитель.

— Двадцать два года.

— Что?

— Служить осталось.

Он сделал три шага.

К концу комнаты добрался через неделю. За это время ладони покрылись мозолями от костылей, спина начала болеть, левое колено приняло лишнюю нагрузку. Нога сохранялась, но её цена только становилась понятной.

Руднев вернулся в апреле.

Алексей Матвеевич выглядел старше на несколько лет. Кампания продолжалась, лазареты двигались, раненые не кончались. Он вошёл, увидел Михаила на костылях и остановился.

— Встал.

— Пытаюсь.

Лекарь заставил лечь, долго осматривал голень и сравнивал с собственными записями.

— Костная мозоль огромная. Ось нарушена. Укорочение, разворот стопы. В строю не сможешь.

— При обозе.

— Возможно, инвалидная команда.

— Нет.

— Ты опять споришь с тем, чего не понимаешь.

— Если уйду из полка, кто будет следить?

— За чем?

Михаил коснулся ноги.

— За этим.

Руднев понял.

— Я не могу держать тебя при части ради любопытства.

— Не ради любопытства. Я считаю, пишу, помогаю в лазарете. Ходить научусь.

— Длинного марша не выдержишь.

— Проверим.

Лекарь сел.

— Ты сохранил ногу. Не такую, какую хотел, но сохранил. Большинство на твоём месте умерло бы.

— Почему я не умер?

Алексей Матвеевич впервые ответил прямо:

— Не знаю.

Между ними возникло молчание, в котором прежние отговорки перестали работать. Руднев сам видел повреждение, операцию, лихорадку и сроки заживления. Ошибка измерения не могла объяснить всё.

— Сообщите начальству? — спросил Михаил.

— О чём? Что один упрямый солдат пережил дурное решение лекаря?

— Решение было моё.

— В рапорте — моё. Я оставил конечность, которую следовало удалить.

Михаил понял цену, которую заплатил врач. Если бы он умер от гангрены, Руднева могли обвинить не в несчастье, а в профессиональной ошибке.

— Почему согласились?

— Я видел твою рану после Шенграбена. Ты просил не из бреда. Иногда врач обязан различать правило и конкретного человека.

— А ещё вам было интересно.

— Это тоже, — признал Руднев. — Без любопытства медицина была бы только ремеслом похорон.

Он достал из сумки листы Михаила. Тимофей передал их при первой возможности.

— Читал?

— Ты просил передать мне.

— Если умру.

— Ты был убедительно близок.

Руднев вернул записи.

— Пишешь так, будто смотришь на нашу жизнь снаружи.

Михаил спрятал листы.

— После горячки многое кажется чужим.

— Когда-нибудь расскажешь.

Это прозвучало не требованием, а обещанием времени.

Врач подготовил заключение: состояние улучшается, нижний чин способен к облегчённой хозяйственной и лазаретной службе, окончательное решение отложить. Бумага не гарантировала возвращения в Азовский полк, но давала шанс избежать немедленной инвалидной команды.

Спустя два дня Михаила осматривала комиссия. Старший врач госпиталя, строевой офицер и писарь решали судьбу ноги, службы и человека тремя разными языками.

Медик увидел укорочение, массивную мозоль и невозможность нормальной опоры.

— К строю не годен.

Офицер спросил:

— К службе вообще?

— Ходит на костылях.

— Руки здоровы?

— Здоровы.

— Писать умеет?

Руднев ответил раньше Михаила:

— Считает артельные припасы, читает ведомости, обучен помогать при перевязках.

Писарь поднял голову.

— Нижний чин?

— Рядовой.

— Тогда зачем умеет столько?

Вопрос прозвучал не как похвала, а как нарушение порядка. Михаил стоял между костылями и понимал: полезность могла спасти его от увольнения, но одновременно делала заметнее.

— В гарнизон, — предложил строевой офицер.

— Улучшение продолжается, — возразил Руднев. — Через несколько месяцев сможет следовать при повозке.

— Откуда уверенность?

— Я наблюдаю с момента ранения.

Старший