СМЕРШ - 1945 - Павел Барчук

долгое и самое тревожное ожидание в моей жизни. О плохом старался не думать, утешал себя одной мыслью — это же Мишка Карась. Он и не из такого дерьма выбирался.

Копыто за это время не сказал ни слова. Светлов вообще лежал неподвижно, будто спал.

Начало светать. Значит, время вышло, надо поднимать людей и уходить к своим.

Я уже открыл рот, чтобы отдать команду. И тут слева зашуршало. Копыто повернулся на звук, положил ладонь на автомат.

Из тростника выбрались двое.

Первым шел Пахомов. За ним Мишка — весь в грязи, перевязь съехала набок, левая рука висит плетью.

— Живые, — констатировал ефрейтор.

— Все нормально? — спросил я.

— До дамбы увели. — Пахомов сел прямо в грязь. — Потом капитан в воду свалился.

— Не свалился, — буркнул Мишка. — А лёг. Это было стратегическое решение.

— Так точно. Легли, — согласился разведчик.

— Молодцы, — коротко прокомментировал я.

На самом деле меня буквально распирало от радости. Вот он, Карасев, живой и частично невредимый. Значит, все отлично. До своих теперь по-любому дойдем.

Глава 10

До своего расположения мы добрались к семи утра, это было значительно позже оговоренного времени. Ко всему прочему еще и вышли не там, где заходили. Пахомов увёл группу километра на два южнее.

И тут возникла небольшая проблема.

Берег вдоль Одера от Альтдамма и вниз по течению держат разные части. У сто пятидесятой свой участок, у соседей свой. Мы уходили от одних, а вернулись к другим. До Альтдамма отсюда километров пять, до тех, кто нас вчера выпускал, — все восемь.

В боевом охранении сидели чужие. Стрелковый полк соседней дивизии, к контрразведке фронта отношения не имеющий, про нашу вылазку не знающий и знать не обязанный.

Реакция у них была соответствующая. Из тростника в предутренней мути лезет компания в мокрых телогрейках без погон. С трупом на плече, со связанным немцем посередине — спасибо, что сразу не пристрелили.

Секрет засёк нас метров с пятидесяти.

— Стой! Кто идёт⁈ — раздался молодой, но очень суровый голос.

Ясное дело, мы встали. Пахомов гаркнул пропуск.

Только вот пропуск был вчерашний. Тот, что старший сержант получил перед выходом, у себя, в сто пятидесятой. Действовал он до полуночи, а сейчас на часах семь утра.

Но какой-никакой эффект вышел. Правильное слово, пусть и не сегодняшнее, боец услышал. Значит, вполне возможно, не немцы, а свои и, скорее всего, заблудившиеся.

Стрелять не стал. За что ему отдельное спасибо.

— Ложись! Руки в стороны! — последовала вторая команда.

Легли. Прямо в грязь, все шестеро.

Дальше пошли переговоры. Из траншеи вызвали сержанта, сержант вызвал взводного, взводный кому-то звонил.

Проверяли, само собой, не слово. Слово мы уже сказали. Проверяли нас: кто такие, из какой части, кому подчинены и какого чёрта делаем в чужой полосе на рассвете.

Минут двадцать проверяли.

Мишка всё это время лежал носом в жиже и высказывался. Тихо, зато развёрнуто и с подробным разбором того, кто и куда должен пойти.

В итоге нас признали, и все обошлось. Могло и не обойтись. Нервный боец в карауле — и вся ночь закончилась бы в двадцати метрах от своих окопов.

Через минуту нас уже вели по траншее.

Дальше пошла обычная фронтовая волокита. Взводный сдал непонятную, но вроде бы опознанную группу в штаб батальона, оттуда позвонили в полк, из полка в дивизию, из дивизии — в комендатуру Альтдамма. Ещё через полчаса за нами прислали полуторку.

Ехали молча. Данилку положили в кузов, накрыли плащ-палаткой. Немец сидел у борта, скрючившись, и таращился в одну точку. Мишка привалился к кабине и, по-моему, спал с открытыми глазами.

Пахомов, как и Копыто, за всю дорогу не сказали ни слова.

В Альтдамм въехали в начале десятого.

Дальше всё пошло по накатанной. Старший сержант забрал Копыто и Данилку, ушёл в расположение разведроты. Пленного я велел определить в ту же каморку, где вчера сидел первый немец. Ключ забрал себе.

Мишку отправил к фельдшеру, но тот, конечно же, начал упираться. Пришлось снова отвести, под ручку, как барышню. Правда, «барышня» всю дорогу материлась и норовила сбежать, но я справился.

Только после этого добрался до нашего кабинета.

Зотов сидел на полу среди аккуратных бумажных стопок ровно в той же позе, в какой мы его оставили вчера вечером. То есть все это время лейтенант упорно продолжал работать с документами. Говорю же, киборг какой-то, а не офицер.

Только я переступил порог, он тут же вскочил на ноги, открыл рот, чтобы отчитаться о проделанной работе. Я осек его, устало махнув рукой:

— Лёня. Потом.

Он помолчал пару секунд, потом браво ответил:

— Есть, товарищ старший лейтенант!

Я прошёл по комнате, покрутил головой.

— Форма где?

Вчера, когда уходили с Карасевым в свой ночной поход, оставили гимнастёрки, галифе, сапоги и бушлаты здесь, в кабинете.

— Отнёс к печке, товарищ старший лейтенант, на первый этаж, — доложил Зотов. — Вашу и товарища капитана. Я их почистил малясь, так они сушатся. Тут холодно, а там топят круглосуточно.

Я хмуро посмотрел на лейтенанта. Вот ведь удивительный вопрос: почему он меня раздражает, когда так старается. Мало того что всю ночь ковырялся с бумагами, так еще и нашу с Мишкой форму вычистил.

— Тащи сюда, — велел я. — И ведро воды прихвати. Холодной, тёплой — любой. Умыться хочу.

— Есть!

Зотов рванул к выходу и через мгновение испарился за дверью.

Я стянул с себя чужой ватник, ватные штаны и обмотки. За ночь всё это превратилось в мокрое грязное тряпьё. Бросил в угол. Пусть лежит.

И тут, как назло, дверь без стука распахнулась, на пороге обозначился майор Ласточкин. А я в одних кальсонах, да и те скорее похожи на половую тряпку, чем на нижнее белье.

Товарищ Гнида окинул меня выразительным взглядом с головы до ног. Мой внешний вид его явно поразил до глубины души, но не остановил. Ласточкин один черт запёрся в кабинет и замер напротив меня, сложив руки за спиной. На животе у него мотылялся офицерский планшет, и самое поганое — он был счастлив. Впервые за всё время нашего знакомства товарищ Гнида выглядел абсолютно счастливым человеком.

— Товарищ старший лейтенант, — ласково прокурлыкал Ласточкин. — Где капитан Карасев?

— У фельдшера.

— Хорошо. Тогда с вами поговорю.

Он достал из планшета лист, положил на подоконник. Разгладил ладонью. Бумага