Смотритель маяка 4 - Артём Град

ватерлинии красная подводная часть. Четыре плоские орудийные башни, по две на нос и корму, смотрели в разные стороны агрессивными стволами, которые можно обхватить только двумя руками. Надстройки громоздились одна на другую, облепленные прожекторами, дальномерами, антеннами. В машинном отделений располагались двенадцать котельных, которые сходились в один массивный дымоход в центре палубы. Он выбрасывал в небо полупрозрачный едва заметный серый дым. Мазут сгорал почти без остатка. Инженеры Рейха постарались на славу…

Этот корабль знал каждый советский школьник:

«Бисмарк» — гордость Кригсмарине, так назывались военно-морские силы Германии. Спущен на воду в 1939 году, самый мощный линкор на тот момент. В мае 1941-го он вышел в Атлантику вместе с крейсером «Принц Ойген». Их задача была топить конвои, идущие из Америки в Англию. И они с этим прекрасно справлялись. Англичане бросили на перехват всё, что у них было. «Худ», флагман британского флота, вступил в бой с «Бисмарком» в Датском проливе. «Худ» взорвался через восемь минут. Из полутора тысяч человек спаслись трое. Вот так раз… и всё.

А потом англичане погнались за «Бисмарком». Три дня погони, торпедоносцы, крейсера, линкоры. Они били по нему со всех сторон, пока он не потерял ход. И даже тогда команда «Бисмарка» решила самостоятельно затопить судно, открыв все шлюзы. Тонущий линкор добили британцы. Он ушёл на дно утром 27 мая. Две тысячи человек погибли вместе с ним. Спаслись чуть больше двухсот.

Теперь он стоял передо мной целый, на якоре, с командой на борту.

Шлюпка ударилась о камни. Матросы в тёмно-синей форме выпрыгнули на берег, натянули канаты, закрепили лодку. Работали чётко, переговариваясь короткими фразами. Следом за ними сошёл офицер. Высокий, с жёсткими чертами лица, в тёмно-синей шинели и фуражке с высокой тульёй. Капитан Линдеманн, известная фигура.

Он подошёл ко мне, остановился в двух шагах. Смерил взглядом меня, маяк и остров.

— Смотритель, — маяк переводил так, что я уже давно привык, но сейчас через перевод я абсолютно ясно слышал немецкую речь. — Капитан Эрнст Линдеманн. Мы привезли припасы.

Матросы уже выгружали на берег ящики и канистры. Я смотрел на них и на капитана. На его форму, на крест на фуражке, и не знал, что мне чувствовать. Знал, что это за форма, знал, что творила страна этого человека. И теперь он стоял передо мной, улыбался и предлагал помощь.

— У вас обгорела обувь, — заметил Линдеманн, глядя на мои сапоги с оплавившейся подошвой. Он обернулся к матросам: — Принесите сапоги с корабля!

— Сорок третий, я полагаю? — переспросил он, на что я медленно мотнул головой. — Наверное 42!

Он крикнул матросам вдогонку захватить два размера. Затем достал сигарету из партсигара и слегка подался ко мне, ожидая огня. Но встретил лишь равнодушный взгляд, говорящий, что здесь ему никто ничего не предложит.

— Все смотрители, — сказал Линдеманн, вынимая из кармана металлическую бензиновую зажигалку, — смотрят на нас косо. Из разных стран. Французы, англичане, поляки, бразильцы. Никто не хочет иметь с нами дела. — Он помолчал, и выпустил густой дым в сторону. — Это сказало мне о том, что наша страна и правда творила зло. Здесь, в этом мире, нет пропаганды. Нет газет, которые врут. Есть только люди, которые помнят. И их память — приговор.

Он смотрел на меня.

— Вот и ты, — продолжил он. — Но ты другой. Что-то я вижу в тебе, смотритель. Откуда ты?

— Русский

Я смотрел как лицо капитана каменеет. Как побелели скулы. Он выронил сигарету из пальцев и сжал кулак так, что заскрипела кожа перчатки.

— Прости меня, русский смотритель, — сказал он тихо.

— Не прощу,

Я боролся с желанием задушить уже мёртвого человека. Он стоял передо мной и просил прощения. А я не мог его простить, не имел права и не хотел.

Линдеманн не отводил взгляд. Его голубые глаза бегали между моими зрачками, ища понимания. Но там его не было.

Мы простояли так еще пару минут. Лодка с матросами подошла за капитаном. Он спустился, взял новые сапоги и, и вернувшись, молча протянул их мне.

Я посмотрел на них с презрением и полнотой горечи.

— Пошел вон… — твердым глубоким шепотом произнес я.

Офицер глубоко вздохнул, спустился к лодке, оставил сапоги на одном из ящиков и уплыл. Смертоносный гигант снялся с якоря, запустил машины и исчез в утренней дымке.

Мирель ждала у двери, она видела всё, но молчала. Я прошёл мимо неё, не сказав ни слова, и оставив припасы на берегу. Сел за кухонный стол и взял кружку недопитого остывшего кофе. Девушка поднялась следом, остановилась напротив, не решаясь подойти.

— Владимир, — сказала она тихо.

Мирель смотрела на меня с тревогой, но без жалости, а это было важно.

— Ты злишься, я вижу.

— Злюсь, — ответил я, смягчив голос — Не на него, а на себя. Потому что стоял и слушал. Потому что он привёз припасы, а я не знаю, что с ними делать. Потому что внутри всё горело, а я не мог, вот этими руками не мог.

— Ты не взял его сапоги. Не взял припасы — Мирель села рядом — Это сказало о многом.

— Этого мало.

— Этого достаточно.

Она помолчала, потом потянулась к своей кружке, где плавало несколько чайных листочков, не пожелавших тонуть.

— Они преступники, да?

— Не то слово, Мирель… — я нервно потер щетину — Ты не сможешь представить, что творила его страна.

— Это правда, не смогу. — она обхватила кружку двумя руками — Но тех, кто погиб, уже не вернуть. А на тебя надеются те, кто еще жив… смотрители.

Мирель посмотрела на дрожащее отражение в кружке:

— Ты еще можешь бороться со смертью…

Я посмотрел на неё. Она говорила спокойно, без попытки меня переубедить. Просто говорила то, что думала.

— Но я не выбирал бороться. Я всего лишь смотритель.

— Тогда выбери. — девушка положила свою холодную руку на мою.

— Спасибо тебе…

Мы поднялись, молча собрались и пошли на берег открывать портал. Окно раскрылось с электрическим треском, открыв нам очередную копию маяка

— Идём, — сказал я. — Надо его осмотреть.

Маяк отличался от други, пожалуй, только одним. Здесь было поразительно тихо. Даже волны о камни бились с какой-то деликатностью.

— Окна закрыты, это странно для утра. — проговорил я и крикнул — Есть кто⁈

Ни звука, ни движения за окнами не последовало.

— Так же было в мой первый день, — сказал я, оборачиваясь к Мирель. — Пустой маяк, тишина, ни души. Только Боцман кружку уронил, с ним в разведку ходить нельзя.

— А здесь?

— А здесь, похоже, и правда никого. Маяк мертв, пошли