Орден Разбитого глаза - Брент Уикс

перед моими глазами, крича мне в уши богохульные слова. Внезапный наплыв других красок показал мне, что видят жрецы других цветов, когда смотрят на нее. В любом из других цветов Аэшма была сущим чудовищем. Ничего удивительного, что другие гассизин кулури воевали с нами, называя демонопоклонниками!

А потом Люцидоний вытащил зеркало, и в его полноспектровом свете я увидел, что даже зеленый был всего лишь непрочной маской.

Аэшма была вовсе не красавицей. В ней не было ничего, кроме болезней и уродства.

Я разбил призму и зеркало вдребезги, кляня чародея Люцидония, который обманул меня, показав мне лживую картину. Но я ошибался. Позднее я проделал то же самое самостоятельно – когда отыскал еще одного джинна, достаточно глупого, чтобы показаться в присутствии их жреца. Призма, которую мы использовали, была самой обычной, и зеркало было сделано из простого серебра и стекла. В конечном счете Две Сотни поняли, что мы можем раскрывать их сущность. Они придумали более искусные отговорки для тех, кого запутывали в свои силки, объясняя, почему не могут больше появляться. Они винили во всем Люцидония, запятнавшего мир своей ложью. Однако на деле они просто не хотели, чтобы их так запросто разоблачили.

Аэшма больше ничего не говорит. Я знаю, что прежде она была в Двух Сотнях одной из первых – едва ли не одной из Девяти. Новая Атират не может родиться только благодаря тому, что один человек победил всех других претендентов – его партнерша-джинния тоже должна победить своих соперниц.

Мое тело окутывается броней. Я оставляю открытыми только точки на суставах. Это не настолько эффективно, как бывало прежде, – броня не настолько подвижна и чувствительна, как было, когда точкой контакта была каждая пора, каждая потовая железа, каждый волосок. Прежде мои доспехи контролировала джинния, видоизменяя их в ответ на опасности, которых я даже не замечал; ее бессмертная воля дополняла мою смертную. Мы с ней были единым целым настолько, что я не смог бы объяснить эту связь даже своим женам.

Я извлекаю синий, глядя поверх оправы зеленых очков на светлеющее небо. Синий для меня безопасен. Я никогда не позволял синему завладеть своей волей. Для меня это всего лишь орудие, пусть даже и способное охлаждать страсть. Моя джинния никогда не позволила бы мне извлекать много синего, она была слишком ревнива. Я бы сказал, что такова ее натура, но теперь мне стало ясно: если она желает победить в своих схватках с другими джиннами, я нужен ей весь целиком. Атират, которая не является полностью зеленой? Абсурд!

«Как гордыня является первейшим грехом, так власть есть первое искушение…» Любопытно, что Люцидоний использовал настоящее время, хотя вроде бы рассказывал историю сотворения мира. Он не сказал: «гордыня была первейшим грехом». То есть, получается, это применимо не только к Первому Свету, но также и к нам. Ловко.

– Дарьян, мое сердце принадлежит тебе, но я не смогу тебя спасти, если ты не позволишь мне помогать, – говорит Аэшма. Ее голос настолько похож на голос моей погибшей Аннайи, что я понимаю: она украла даже это. Вот ловкая девка!

– Дарьян, ты не должен ее слушать, – произносит в земном мире Аурия, но ее голос звучит все слабее. – Ты же знаешь, она лжет.

О да. Это я знаю.

– Докажи, что я могу тебе довериться, – говорю я вслух, надеясь, что Аурия решит, будто я обращаюсь к ней; надеясь, что моя джинния решит, будто я обращаюсь к ней.

Уже совсем рассвело. Я припускаю бегом по направлению к деревне. Какой-нибудь другой цвет мог бы проникнуть туда тайком, надеясь застать налетчиков врасплох, утомленных после долгой ночи разбоя, убийства и чего еще похуже. Но такой способ – не для зеленого! Моя джинния поет боевую песнь, полную гнева и жажды крови, и я понимаю, что она по-прежнему знает меня слишком хорошо.

Красный – не единственный цвет, способный на ярость.

Я извлекаю синий и создаю острые лезвия для шипов-мечей, пробившихся из моих ладоней. Мои ноги закутаны в люксин, защищающий колени, добавляющий пружинистости каждому шагу, вкладывающий силу моей воли в каждое движение, позволяющий мне прыгать дальше любого из смертных и приземляться безопасно, бежать быстрее атакующего медведя-гризли. Я превращаюсь в зверя.

Я уже вижу мертвых: молодая женщина, Луция Мартенус, лежит на боку, ее голова раздавлена, как яйцо, раздутый живот с младенцем внутри пронзен копьями с полдюжины раз. Ее младшая сестра зарублена, ее тело лежит ближе к селению. Видимо, они вдвоем пытались спастись бегством. А вот Руй Карос – лицом вниз, выпавшие из его руки вилы валяются в липкой луже крови. Должно быть, он пытался прикрыть побег Луции. Руй всегда любил эту девушку, хоть и женился вместо нее на городской пьянчужке.

Как правило, ангарские налетчики обращались с жителями Атанова Села как со своим посевом – вырезали всех, кто мог сражаться, у молодых отрубали большой палец правой руки, чтобы они по-прежнему могли работать и плодиться, самых красивых женщин забирали себе в рабыни и наложницы. После этого ангарцы возвращались спустя годы, выждав достаточно, чтобы у населения успело скопиться немного добра, но не настолько, чтобы люди набрали достаточно силы для серьезного отпора. Разумеется, заодно налетчики убивали также всех, кто вызывал у них раздражение. Порой убивали и просто так. Порой калечили людей ради забавы.

Но это… тут что-то другое. Это настоящая резня, бойня. В живых не осталось никого.

Я вижу малыша Гонзало, местного дурачка, сына коновала, – его насадили задним проходом на пику, так что острие вышло из разинутого рта и торчало, указывая в небо.

Из моей глотки вырывается вой. Я поднимаю на ноги весь их треклятый лагерь, и моя Аэшма возвращается и покрывает меня, гнилостная и прекрасная, как изъеденная болезнью потаскуха. Она настолько же омерзительна, как то, что я собираюсь сделать, и моя душа – невеликая цена за месть.

Я становлюсь чудовищем. Я превращаюсь в зверя. Я становлюсь богом.

Мне отмщение, и аз воздам.

Глава 14

Галеры со страшным треском столкнулись. От удара половина рабов попадала назад со скамей. Один завопил: его прикованную к веслу руку вывернуло из сустава. «Шальная кляча», врезавшаяся во вражеский корабль ниже середины борта, зарылась в волны, но потом выправилась, вытащив за собой и вторую галеру, и заскользила вдоль ее борта. Со скрежетом продвигаясь вдоль корпуса судна, она, словно щепки, ломала торчащие в разные стороны весла, вырванные из рук гребцов. Оба корабля дали по фальконетному залпу с главных палуб;