Орден Разбитого глаза - Брент Уикс

Он прошел вдоль ручья к берегу и свернул на север. На закате он набрел на одинокую ферму. Пожилая женщина в простой крестьянской одежде стояла снаружи и пела песню заходящему солнцу на языке, которого Кип не узнал. Издалека завидев его, женщина улыбнулась и, не переставая петь, жестом пригласила его приблизиться. В звуке ее голоса были реки и ветры, и морские глубины, и тепло и свет очага, противостоящие детскому страху темноты. В нем было обещание утра и утешительное биение материнского сердца. Для Кипа, не слышавшего человеческого слова на протяжении многих дней, это гармоническое чередование незнакомых созвучий, не обремененных переводом, обеспечивало идеальный мягкий переход от ужасов диких джунглей к скудным, трудно завоеванным благам этой фермы первопоселенцев.

– Так, значит, это ты, – проговорила женщина, закончив песню.

Ее голос, грудной и спокойный, звучал неторопливо, словно Кип был диким животным; его тихие звуки попадали ему прямо в сердце. Женщина улыбнулась.

– Я так и думала, что тут какая-то ошибка. «Одетый в свет»? – спросила она, обращаясь к небу, и от души рассмеялась.

Этот совершенно человеческий звук заставил Кипа очнуться, словно пробуждаясь от сна. Впрочем, это произошло не сразу. Прежде всего он осознал, что по-прежнему не одет. Он прикрылся спереди своим куском материи, но без спешки и без смущения. У него мелькнула мысль, и он сразу же понял, что с ней что-то не так: «У местных свои обычаи, например, обычай прикрывать свою наготу, хотя здесь и нет никаких шипов, которые могли бы поранить кожу. Я должен считаться с ними».

«У местных, Кип? Ты имеешь в виду – у людей?»

Ага, а вот и Кип-пустомеля, собственной персоной! Впрочем, что-то внутри него обрадовалось, что этот Кип не пропал окончательно.

Женщина внимательно посмотрела в его глаза, увидела, что он приходит в себя, и ее загрубелая веснушчатая кожа покрылась веселыми морщинками.

– Он предупредил, что сегодня надо ждать чего-то необычного. Я прямо извелась вся за своими стиркой и тканьем. В голове все вертелось это его выраженьице: «одетый в свет». В конце концов я убедила себя, что это значит «легко одетый»… – Она покачала головой: – Ну что ж, про тебя ведь можно и так сказать, верно? Хорошо еще, что Всеблагой не прислал тебя раньше, молодой господин! Когда я впервые увидела голым моего мужа, то грохнулась в обморок. Не залыгаю, клянусь! Моя роза просто увяла для него в тот момент, можешь себе представить! Да и потом еще много лет было не лучше. Владыка Света любит время от времени подталкивать меня локотком по этому поводу… Однако пойдем! Надо о тебе позаботиться.

* * *

Женщина оказалась верна своему слову. Она привела Кипа к себе в дом, накормила его супом, который заблаговременно приготовила (правда, она дала ему только бульон), потом вымыла, обработала его раны и уложила в постель. Когда он проснулся – два дня спустя, – она накормила его снова.

Корина была вдовой, однако несколько ее сыновей и дочерей жили на расстоянии небольшой прогулки. По крайней мере один из них ежедневно навещал ее, так что, когда Кип сообщил, что ему необходимо добраться до Хромерии, она смогла отыскать торговое судно, которое отчаливало через два дня и было согласно взять Кипа на борт – причем бесплатно. Еще один день Кип провел в постели, после чего поднялся на ноги.

Между ними быстро сложилось взаимопонимание; они шутили и поддразнивали друг дружку так, словно были знакомы много лет. Корина напоминала Кипу мать его приятеля Сансона у них в Ректоне. У той всегда имелись наготовленные про запас пирожки или лепешки или какие-нибудь сладости, и Кип время от времени в шутку пытался стащить парочку так, чтобы она не заметила. Впрочем, это ему почти никогда не удавалось, а даже если удавалось, она обязательно задавала ему какой-нибудь вопрос, на который он был вынужден отвечать с набитым ртом.

«Она заботилась обо мне, зная, что от моей матери этого не дождешься, и делала это так, что мне никогда не бывало стыдно. Она превращала это в игру – ради меня».

Прежде Кип видел в этом только забавную сторону и лишь сейчас обнаружил скрывавшуюся за ее поведением доброту.

«И вот теперь она мертва. Как и все они».

Должно быть, смех и шутки Корины тоже были выражением доброты. Она видела, что Кип не совсем в себе, слышала, как он просыпается с воплями, весь в поту от очередного кошмара, – и отнеслась к нему, как мать отнеслась бы к неисправимому другу своего сына. Как выяснил Кип, ее покойный муж был заслуженным ветераном войны Призм. Впрочем, она никогда не упоминала, на чьей стороне он сражался, а Кип не спрашивал. Почему-то ему казалось, что так правильно. Ее шутки весьма отдавали армейским юмором: мрачные и одновременно легкомысленные, непочтительные к смерти, как и сама смерть непочтительна ко всему остальному. Однако и теплота в ней тоже была, и это казалось невероятно заманчивым, так что в глубине души Кипу хотелось остаться здесь навсегда.

В последний день своего краткого постоя, облаченный в одежду покойного мужа Корины (которую вдова, искусно владевшая иглой и ниткой, подогнала по его размеру), Кип починил в ее жилище все, что только мог. Он создал для нее охапку желтых люксиновых факелов, а также несколько огненных камней, чтобы ей было легче разжигать огонь в очаге, попробовал свои силы в производстве зеленого люксинового удобрения для огородов двух ее дочерей, а также вернул к жизни сломанную ось сенной телеги, заключив ее в оболочку из твердого желтого люксина. Подумать только, лекции все же научили его чему-то полезному!

Наутро, когда он собрался уходить, Корина сказала:

– Я не могу тебя отпустить, не высказавшись. Я ведь это заслужила?

– Конечно!

Она набрала в грудь воздуха.

– Кип, наш Господь не хочет, чтобы ты считал себя полным ничтожеством, но вместе с тем Ему не хотелось бы, чтобы ты был чересчур высокого мнения о своих достоинствах. Он желает, чтобы твой взгляд был здравым – тогда ты сможешь яснее увидеть самого себя. Потому что Он тебя любит, понимаешь? Отказываясь от того, что от тебя все равно не зависит, ты отдаешь не свою корону, но свое ярмо. Я уже рассказывала тебе, какой зазнайкой была по молодости. Я была писаная красавица и считала себя благочестивее самого Орхолама, хотя, конечно, никогда бы не призналась в этом. И это мое показное благочестие, где гордыни было больше, чем скромности, стоило мне всех радостей супружеского ложа. Я ужасно хотела